«Тихий Дон»: судьба и правда великого романа
Чем же объясняется эта писательская травля молодого автора? — спрашивает Левицкая. — Когда я вспоминаю то громадное впечатление, которое производил “Тихий Дон” на широкие массы читателей, мне думается, что всех поразили мастерство, сила, необыкновенная способность показать душу самых различных людей — всё то, что зачастую отсутствовало у многих писателей. Здесь была общечеловеческая зависть, желание унизить, загрязнить чистую радость творчества. Все мои попытки добраться до источника приводили либо к писателю, либо к издателю»40.
Повод для подобной реакции, бесспорно, был. Судите сами: первый рассказ М. Шолохова «Родинка» увидел свет в газете «Молодой ленинец» 14 декабря 1924 года — всего три года назад! Две первых книжки рассказов появились в «юношеском секторе» издательства «Новая Москва» год назад. Некоторые из них — «Двухмужняя», «Коловерть» — редактировал тот самый Ф. Березовский. И вдруг — такой силы роман! Левицкая упоминала Березовского не случайно. Его, как и объединение «Кузница» в целом, куда Березовский входил, назовет в качестве инициатора слухов и Шолохов. В таких уродливых формах проявляла себя групповая борьба в литературе: нападая на Шолохова, чей роман был опубликован в журнале «Октябрь», «Кузница» сводила счеты с рапповским журналом. Да и рапповцы не отставали в распространении слухов. Многие писатели помнили этого казачка в потертом полушубке и сдвинутой на затылок кубанке, который предлагал редакциям молодежных журналов свои рассказы, а некоторые, как тот же Березовский, и редактировали их. И они никак не могли поверить, что этот казачок из глухой донской станицы мог написать такой роман. Писателями двигали, прежде всего, зависть и ревность к молодому, неизвестному писателю, вдруг превратившемуся в самую яркую звезду на литературном небосклоне.
При этом ни одного факта в подтверждение клеветнических слухов предъявлено не было. Так и не было обнаружено никакой мифической старушки-матери белого офицера, которая якобы ходила по разным редакциям и учреждениям и защищала права своего сына. И тем не менее вакханалия слухов не утихала. Одни говорили, будто Шолохов похитил рукопись из полевой сумки некоего офицера и опубликовал ее под своим именем; другие — будто рукопись найдена на теле убитого в сражении белогвардейского офицера.
«История кражи Шолоховым романа из полевой сумки офицера представляется довольно фантастичной, — напишет позже по этому поводу Г. Хьетсо, — и ее успех может быть, по-видимому, объяснен лишь атмосферой всеобщей подозрительности, существовавшей в то время в стране». В такой атмосфере, — приводит далее Г. Хьетсо слова своего американского коллеги Д. Стюарта, — «любое голословное утверждение могло найти сторонников, слухи расцветали пышным цветом»41.
Слухи клубились, в первую очередь и главным образом, в литературной и окололитературной среде. Чего стоило это Шолохову, можно судить по его письму из Москвы жене 23 марта 1929 г.:
«...Ты не можешь себе представить, как далеко распространилась эта клевета против меня! Об этом только и разговоров в литературных и читательских кругах. Знает не только Москва, но и вся провинция. Меня спрашивали об этом в Миллерово и по железной дороге. Позавчера у Авербаха спрашивал об этом т. Сталин. Позавчера же иностранные корреспонденты испрашивали у РОСТА соглашение, чтобы телеграфировать в иностранные газеты о “шолоховском плагиате”. Разрешение, конечно, дано не было.
А до этого ходили слухи, будто я подъесаул Донской армии, работал в контрразведке и вообще заядлый белогвардеец. Слухи эти не привились ввиду их явной нелепости, но и про это спрашивал Микоян; причем — любопытная подробность — когда его убедили в ложности этих слухов, он сказал: “Даже если бы Шолохов и был офицером, за “Тихий Дон” мы бы ему всё простили!” Меня организованно и здорово травят. Я взвинчен до отказа, а в результате — полная моральная дезорганизация, отсутствие работоспособности, сна, аппетита.
Но душой я бодр! Драться буду до конца! Писатели из “Кузницы” Березовский, Никифоров, Гладков, Малышкин, Санников и пр. людишки с сволочной душонкой сеют эти слухи и даже имеют наглость выступать публично с заявлениями подобного рода. Об этом только и разговору везде и всюду. Я крепко и с грустью разочаровываюсь в людях... Гады, завистники и мерзавцы, и даже партбилеты не облагородили их мещански-реакционного нутра.
Все это уже рассеивается. В печать пойдет в воскресенье опровержение РАППа (Серафимович, Фадеев и др. изучали мои черновики и записи), а клеветников привлекают к партийной ответственности, и дело о них фракция РАППа передает в КК (контрольную комиссию. — Ф. К.). Ты всего не представляешь! Ох, как закрутили, сукины сыны! Вот по Москве слух, что авторитетная комиссия установила мой плагиат (позаимствование, грубее говоря — воровство) и передала материал прокурору Верховного суда Крыленко. Из “Октября” звонят ему. Крыленко руками разводит — “В первый раз слышу!” А слухи уже виляют: “Материалы в ЦК партии!” Звонят туда — и там ничего не знают. Сплетня выбивается в следующее русло: “Материалы, обличающие Шолохова, в ЦИКе, и уже наложен арест на 50% гонорара”. По выяснении — ерунда... И так последовательно ссылаются на “Правду”, на редакции разных газет, а когда там справятся, на поверку выходит сплетня <...> Неплохо атаковали?»42.
Если о слухах спрашивал Микоян, бывший секретарем Северо-Кавказского крайкома партии, и сам Сталин, — значит, о них знало и ОГПУ, которое не могло не проверить их истинность. Сын писателя Михаил Михайлович Шолохов, опубликовавший письмо отца, сделал примечание: «КК — контрольная комиссия ЦК ВКП(б). Неизвестно, было ли передано туда “дело” фракцией РАППа, но известно, что ни к какой ответственности никто привлечен не был»43.
Однако в архиве РАПП’а, который хранится в Отделе рукописных и книжных фондов ИМЛИ, мы обнаружили Протокол № 23 Заседания фракции Секретариата РАПП’а от 6.VIII—29 г., где записано:
«Слушали:
4. Информация тов. Селивановского о расследовании в МКК дела Шолохова.
Постановили:
4. Принять к сведению. Предложить т. Корабельникову представить дополнительные материалы»44.
Значит, «дело» в Контрольной Комиссии рассматривалось, однако в архивах МКК ВКП(б) его нам пока найти не удалось.
О развязанной кампании клеветы против Шолохова А. С. Серафимович писал в письме П. Е. Безруких в мае 1929 г.: «В литературном мире, как и везде — драки. Пролетарские писатели разбились на две организации: РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) и “Кузница” и идет жестокий мордобой. Читали ли Шолохова “Тихий Дон”? Чудная вещь. Успех грандиозный. Шолохов еще мальчуган — лет 25—26. Талант огромный, яркий, с своим лицом. Нашлись завистники — стали кричать, что он у кого-то украл рукопись. Эта подлая клеветническая сплетня поползла буквально по всему Союзу. Вот ведь псы! Я и товарищи поместили в “Правде” письмо, что это — подлая клевета. Ну, поджали хвосты!»45.
Сам Серафимович вскоре — в 1931 году — рассорится с РАПП’ом, в апреле 1931 года обратится с письмом в «Правду» и в ЦК об ошибках в руководстве РАПП’а, напишет остро критическую статью в его адрес «Гнилостные пятна» (ноябрь 1931 г.) и выйдет из его рядов.
Но в 1929 году Серафимович еще входил в руководство РАПП’а, а потому возглавил писательскую комиссию, созданную РАПП’ом для изучения обвинений Шолохова в плагиате. Ведь «Тихий Дон» печатался в журнале «Октябрь» — органе РАПП’а, поэтому обвинения в адрес Шолохова объективно били и по его руководству.
Следует отметить, что слухи и сплетни, возникшие после публикации первой и второй книг «Тихого Дона», распространялись в ту пору по преимуществу в устной форме.
Ответом на них и стало письмо группы писателей в «Рабочей газете» и в «Правде» (март 1929 г.). В нем подведены итоги работы Комиссии.
«Письмо в редакцию.
В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова “Тихий Дон”, врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП(б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).