Лирика 30-х годов

  
Эдуард Багрицкий
   
Происхождение
 
 
 
Я не запомнил — на каком ночлеге
 
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
 
Качнулся мир.
 
Звезда споткнулась в беге
 
И заплескалась в голубом тазу.
 
Я к ней тянулся… Но, сквозь пальцы рея,
 
Она рванулась — краснобокий язь.
 
Над колыбелью ржавые евреи
 
Косых бород скрестили лезвия.
 
И все навыворот.
 
Все как не надо.
 
Стучал сазан в оконное стекло;
 
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
 
Плясало дерево.
 
И детство шло.
 
Его опресноками иссушали.
 
Его свечой пытались обмануть.
 
К нему в упор придвинули скрижали —
 
Врата, которые не распахнуть.
 
Еврейские павлины на обивке,
 
Еврейские скисающие сливки,
 
Костыль отца и матери чепец —
 
Все бормотало мне:
 
— Подлец! Подлец! —
 
И только ночью, только на подушке
 
Мой мир не рассекала борода;
 
И медленно, как медные полушки,
 
Из крана в кухне падала вода.
 
Сворачивалась. Набегала тучей.
 
Струистое точила лезвие…
 
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
 
Еврейское неверие мое?
 
Меня учили: Крыша — это крыша.
 
Груб табурет. Убит подошвой пол,
 
Ты должен видеть понимать и слышать,
 
На мир облокотиться, как на стол.
 
А древоточца часовая точность
 
Уже долбит подпорок бытие.
 
… Ну как, скажи, поверит в эту
 
     прочность
 
Еврейское неверие мое?
 
Любовь?
 
Но съеденные вшами косы;
 
Ключица, выпирающая косо;
 
Прыщи; обмазанный селедкой рот
 
Да шеи лошадиный поворот.
 
Родители?
 
Но в сумраке старея,
 
Горбаты, узловаты и дики,
 
В меня кидают ржавые евреи
 
Обросшие щетиной кулаки.
 
Дверь! Настежь дверь!
 
Качается снаружи
 
Обглоданная звездами листва,
 
Дымится месяц посредине лужи,
 
Грач вопиет, не помнящий родства.
 
И вся любовь,
 
Бегущая навстречу,
 
И все кликушество
 
Моих отцов,
 
И все светила,
 
Строящие вечер,
 
И все деревья,
 
Рвущие лицо, —
 
Все это встало поперек дороги,
 
Больными бронхами свистя в груди:
 
— Отверженный! Возьми свой скарб
 
     убогий,
 
Проклятье и презренье!
 
Уходи! —
 
Я покидаю старую кровать:
 
— Уйти?
 
Уйду!
 
Тем лучше!
 
Наплевать!
 
 
  
«Итак, бумаге терпеть невмочь…»
 
 
 
Итак, бумаге терпеть невмочь,
 
Ей надобны чудеса:
 
Четыре сосны
 
Из газонов прочь
 
Выдергивают телеса.
 
Покинув дохлые кусты
 
И выцветший бурьян,
 
Ветвей колючие хвосты
 
Врываются в туман.
 
И сруб мой хрустальнее слезы
 
Становится.
 
Только гвозди
 
Торчат сквозь стекло,
 
Да в сквозные пазы
 
Клопов понабились грозди.
 
Куда ни посмотришь —
 
Туман и дичь,
 
Да грач на земле как мортус.
 
И вдруг из травы
 
Вылезает кирпич —
 
Еще и еще!
 
Кирпич на кирпич.
 
Ворота. Стена. Корпус.
 
Чего тебе надобно?
 
Испокон
 
Веков я живу один.
 
Я выстроил дом,
 
Я придумал закон,
 
Я сыновей народил…
 
Я молод,
 
Но мудростью стар, как зверь.
 
И, с тихим пыхтеньем, вдруг,
 
Как выдох,
 
Распахивается дверь
 
Без прикосновенья рук.
 
И товарищ из племени слесарей
 
Идет из этих дверей.
 
(К одной категории чудаков
 
Мы с ним принадлежим —
 
Разводим рыб
 
И для мальков
 
Придумываем режим.)
 
Он говорит:
 
— Запри свой дом,
 
Выйди и глянь вперед:
 
Сначала ромашкой,
 
Взрывом потом
 
Юность моя растет.
 
Ненасытимая, как земля,
 
Бушует среди людей,
 
Она голодает, —
 
Юность моя,
 
Как много надобно ей!
 
Походная песня ей нужна,
 
Солдатский грубый паек:
 
Буханка хлеба
 
Да ковш вина,
 
Борщ да бараний бок.
 
А ты ей приносишь
 
Стакан слюны,
 
Грамм сахара
 
Да лимон,
 
Над рифмой просиженные штаны —
 
Сомнительный рацион…
 
Собаки, аквариумы, семья —
 
Вокруг тебя как забор…
 
Встает над забором
 
Юность моя,
 
Глядит на тебя в упор.
 
Гектарами поднятых полей,
 
Стволами сырых лесов
 
Она кричит тебе:
 
— Встань скорей!
 
Надень пиджак и окно разбей,
 
Отбей у дверей засов!
 
Широкая зелень
 
Лежит окрест —
 
Подстилкой твоим ногам!
 
(Рукою он делает вольный жест
 
От сердца —
 
И к облакам.
 
Я знаю в нем
 
Свои черты,
 
Хотя он костляв и рыж,
 
И я бормочу себе:
 
«Это ты
 
Так здорово говоришь».)
 
Он продолжает:
 
— Не в битвах бурь
 
Нынче юность моя,
 
Она придумывает судьбу
 
Для нового бытия.
 
Ты думаешь:
 
Грянет ужасный час!
 
А видишь ли, как во мрак
 
Выходит в дорогу
 
Огромный класс —
 
Без посохов и собак!
 
Полна преступлений
 
Степная тишь,
 
Отравлен дорожный чай…
 
Тарантулы… Звезды…
 
А ты молчишь?
 
Я требую! Отвечай!
 
 
 
И вот, как приказывает сюжет.
 
Отвечает ему поэт:
 
 
 
— Сливаются наши бытия,
 
И я — это ты!
 
И ты — это я!
 
Юность твоя, —
 
Это юность моя!
 
Кровь твоя —
 
Это кровь моя!
 
Ты знаешь, товарищ,
 
Что я не трус,
 
Что я тоже солдат прямой.
 
Помоги ж мне скинуть
 
Привычек груз,
 
Больные глаза промой!
 
(Стены чернеют.
 
Клопы опять
 
Залезают под войлок спать.
 
Но бумажка полощется под окном
 
«За отъездом
 
Сдается в наем!!»)