Лирика 30-х годов

  
Заклинание
 
 
 
Из высоких ворот,
 
Из заохтенских болот,
 
Путем нехоженым,
 
Лугом некошеным,
 
Сквозь ночной кордон,
 
Под пасхальный звон,
 
Незваный,
 
Несуженый, —
 
Приди ко мне ужинать.
 
 
  
«Не прислал ли лебедя за мною…»
 
 
 
Не прислал ли лебедя за мною,
 
Или лодку, или черный, плот? —
 
Он в шестнадцатом году весною
 
Обещал, что скоро сам придет.
 
Он в шестнадцатом году весною
 
Говорил, что птицей прилечу
 
Через мрак и смерть к его покою,
 
Прикоснусь крылом к его плечу.
 
Мне его еще смеются очи
 
И теперь, шестнадцатой весной.
 
Что мне делать! Ангел полуночи
 
До зари беседует со мной.
 
 
  
«Одни глядятся в ласковые взоры…»
 
 
 
Одни глядятся в ласковые взоры,
 
Другие пьют до солнечных лучей,
 
А я всю ночь веду переговоры
 
С неукротимой совестью своей.
 
 
 
Я говорю: «Твое несу я бремя,
 
Тяжелое, ты знаешь, сколько лет».
 
Но для нее не существует время,
 
И для нее пространства в мире нет.
 
 
 
И снова черный масленичный вечер,
 
Зловещий парк, неспешный бег коня.
 
И полный счастья и веселья ветер,
 
С небесных круч слетевший на меня.
 
 
 
А надо мной спокойный и двурогий
 
Стоит свидетель… о, туда, туда,
 
По древней подкапризовой дороге [26],
 
Где лебеди и мертвая вода.
 
 
  
«От тебя я сердце скрыла…»
 
 
 
От тебя я сердце скрыла,
 
Словно бросила в Неву…
 
Прирученной и бескрылой
 
Я в дому твоем живу.
 
Только… ночью слышу скрипы.
 
Что там — в сумраках чужих?
 
Шереметьевские липы…
 
Перекличка домовых…
 
Осторожно подступает,
 
Как журчание воды,
 
К уху жарко приникает
 
Черный шепоток беды —
 
И бормочет, словно дело
 
Ей всю ночь возиться тут:
 
«Ты уюта захотела,
 
Знаешь, где он — твой уют?»
 
 
  
«Годовщину последнюю празднуй…»
 
 
 
Годовщину последнюю празднуй —
 
Ты пойми, что сегодня точь-в-точь
 
Нашей первой зимы — той алмазной —
 
Повторяется снежная ночь.
 
 
 
Пар валит из-под царских конюшен,
 
Погружается Мойка во тьму.
 
Свет луны как нарочно притушен,
 
И куда мы идем — не пойму.
 
 
 
Меж гробницами внука и деда
 
Заблудился взъерошенный сад.
 
Из тюремного вынырнув бреда,
 
Фонари погребально горят.
 
 
 
В грозных айсбергах Марсово поле,
 
И Лебяжья лежит в хрусталях…
 
Чья с моею сравняется доля,
 
Если в сердце веселье и страх.
 
 
 
И трепещет, как дивная птица,
 
Голос твой у меня над плечом.
 
И внезапным согретый лучом
 
Снежный прах так тепло серебрится.
 
 
  
«Все это разгадаешь ты один…»
 
 
 
Все это разгадаешь ты один…
 
Когда бессонный мрак вокруг клокочет,
 
Тот солнечный, тот ландышевый клин
 
Врывается во тьму декабрьской ночи.
 
И по тропинке я к тебе иду.
 
И ты смеешься беззаботным смехом.
 
Но хвойный лес и камыши в пруду
 
Ответствуют каким-то странным эхом…
 
О, если этим мертвого бужу,
 
Прости меня, я не могу иначе:
 
Я о тебе, как о своем, тужу
 
И каждому завидую, кто плачет,
 
Кто может плакать в этот страшный час
 
О тех, кто там лежит на дне оврага…
 
Но выкипела, не дойдя до глаз,
 
Глаза мои не освежила влага.
 
 
  
«И упало каменное слово…»
 
 
 
И упало каменное слово
 
На мою еще живую грудь.
 
Ничего, ведь я была готова.
 
Справлюсь с этим как-нибудь.
 
 
 
У меня сегодня много дела:
 
Надо память до конца убить,
 
Надо, чтоб душа окаменела,
 
Надо снова научиться жить.
 
 
 
А не то… Горячий шелест лета,
 
Словно праздник за моим окном.
 
Я давно предчувствовала этот
 
Светлый день и опустелый дом.
 
 
  
Данте
 
 
 
Он и после смерти не вернулся
 
В старую Флоренцию свою.
 
Этот, уходя, не оглянулся,
 
Этому я эту песнь пою.
 
Факел, ночь, последнее объятье,
 
За порогом дикий вопль судьбы.
 
Он из ада ей послал проклятье
 
И в раю не мог ее забыть, —
 
Но босой, в рубахе покаянной,
 
Со свечой зажженной не прошел
 
По своей Флоренции желанной,
 
Вероломной, низкой, долгожданной…
 
 
  
Ива
 
 
И дряхлых пук дерев
 
Пушкин
 
 
 
А я росла в узорной тишине,
 
В прохладной детской молодого века.
 
И не был мил мне голос человека,
 
А голос ветра был понятен мне.
 
Я лопухи любила и крапиву,
 
Но больше всех серебряную иву,
 
И, благодарная, она жила
 
Со мной всю жизнь, плакучими ветвями
 
Бессонницу овеивала снами.
 
И — странно! — я ее пережила.
 
Там пень торчит, чужими голосами
 
Другие ивы что-то говорят
 
Под нашими, под теми небесами.
 
И я молчу… Как будто умер брат.