Лирика 30-х годов

  
Песня
 
 
 
За окнами сутемь
 
прессуется тесно,
 
заря западает
 
за облачный дым,
 
когда гармонисту,
 
водителю песни,
 
гармошка свои
 
открывает лады.
 
И песня плывет
 
по ковыльному следу
 
тосклива,
 
как русская старина.
 
Про горы златые
 
гармоника бредит,
 
про полные реки
 
хмельного вина.
 
   Забыл, видно, парень
 
   и удаль и грохот,
 
Борьбу и постройку
 
   победной эпохи.
 
И, выправив звона
 
   хороший полет,
 
по старому руслу
 
   надрывно ведет.
 
Мы слушали долго
 
   и парню сказали!
 
«Довольно гармонику
 
плавить слезами.
 
Сыграй-ка,
 
раздумье по-новому взвесив,
 
про наши участки,
 
ударные дни
 
хорошую песню,
 
веселую песню,
 
которая бодрости
 
ладом сродни.
 
Чтоб каждый
 
за доблесть, за славу, за стойкость
 
пришедший и строящий
 
Магнитострой,
 
от песни
 
с улыбкою вышел к постройке
 
и стройку же
 
родиной сделал второй».
 
   Парнишка спокойно ответил тогда,
 
что песен таких
 
   не сложили года.
 
И только гармошка
 
   с тоскою молчала,
 
что сорвано песни старинной начало.
 
Но молча лады
 
   тяжело сберегать
 
— парнишка запевку
 
     берет наугад.
 
И вот по бараку
 
весной полуденной
 
размерами марша
 
проходит крутая
 
штурмовая песня
 
о первой, о конной
 
спокойствием бодрости,
 
дробью атак.
 
Она закачалась
 
чеканно, игриво,
 
но скоро настойчивей,
 
выше, грузней,
 
пошла по бараку
 
гремящим наплывом,
 
сроднившись с губами
 
поющих друзей…
 
За окнами вечер…
 
   Рванули сердито
 
гремящие горы
 
   пальбой динамита,
 
ночная работа
 
   и с песней и с нами
 
сливается грохотом,
 
   звоном, огнями.
 
Полночным призывом
 
   тугая сирена
 
зовет отдохнувшую
 
   новую смену…
 
Гармоника сложена. В смену пора.
 
А песня походкою правит,
 
и стройка встречает безусый отряд
 
участком усилий и славы.
 
И песни водитель — бетонщик в строю
 
(по бодрости вызнать нетрудно)
 
назвал повечернюю песню свою
 
достойную доблести будней.
 
 
  
Сказка о синем самолете
 
 
 
Сердце,
 
   окрыленное биеньем,
 
сказка скоролетная моя…
 
Синий-синий. Крылья легче теней,
 
с дымчатой резьбою по краям.
 
Бьют часы на круглых башнях славы,
 
и в дыму земные округа.
 
Я сходил на городских заставах
 
и на океанских берегах.
 
И скажу с закрытыми глазами,
 
что плывут к Архангельску суда,
 
доспевают яблоки в Казани,
 
в Астрахани сохнут невода;
 
дятлы ходят на плотах и срубах,
 
руды тают в кованых печах,
 
и встают селения под трубы
 
птичьим перелетам до плеча.
 
Я летел от пресных рек заката
 
в хвойные сибирские леса
 
и, познав, чем родина богата,
 
золотом на крыльях написал:
 
лист деревьев, барки, ледоколы,
 
самоцветы солнца и луны,
 
рыб хвостатых, падающий колос,
 
птиц летучих, певчих, водяных,
 
все плоды — от яблока до груши,
 
хлеб ржаной и радуги вина,
 
ленты рек, крутые гребни суши,
 
городов железных имена.
 
Я летел на гром и на знамена,
 
на костры, на дым, на голоса,
 
но друзей душевных поименно
 
я не мог на крыльях записать.
 
Не хватало золота и счета —
 
Я поклялся вечно знать в лицо
 
мудрых рыбаков и звездочетов,
 
вечных горновых и кузнецов.
 
Петь меня строители просили,
 
агрономы звали на совет,
 
пивовары пиво подносили,
 
сталевары ставили обед,
 
звали капитаны в бой с прибоем,
 
гармонисты брали тон руки,
 
на волков водили зверобои,
 
в шахту наряжали горняки.
 
И велели жить легко и трезво,
 
чтя до смерти азбуку труда,
 
реки ставить, добывать железо,
 
стены класть в гранитных городах.
 
Родину не сравнивать с любимой,
 
а в правах гражданского родства
 
головой стоять неколебимо
 
за казну ее и торжества.
 
В праздники ходить в рубашках алых,
 
свиязь бить и стерлядь брать в глуби,
 
мир познать, прощаясь на вокзалах,
 
женщин приглянувшихся любить.
 
Слышать, как гремят громоотводы,
 
журавли спускаются в траву,
 
рушатся забои, солнце всходит,
 
сохнут росы и гудки зовут.
 
Я согласен.
 
   Крылья наземь бросил.
 
Прохожу по щебню (легкий хруст)
 
в знойные урочища ремесел,
 
в мир простых и сказочных искусств.
 
А когда товарищи спросили,
 
глянув в небеса над головой:
 
— Что случилось с самолетом синим?..
 
Я ответил:
 
   — С сердцем? Ничего!..