Николай Клюев

В течение следующих полутора лет Клюев печатает стихи в «Новой земле». И голос его звучит в унисон с голосами новых собратьев. Одно из стихотворений, «Голос из народа», — ключевое для него в этот период — он посвящает «русской интеллигенции», отталкиваясь от стихотворения Мережковского «Дети ночи» — поэтического манифеста декадентства:
 
 
Мы неведомое чуем,
 
И с надеждою в сердцах
 
Умирая, мы тоскуем
 
О несозданных мирах.
 
 
 
Дерзновенны наши речи,
 
Но на смерть осуждены
 
Слишком ранние предтечи
 
Слишком медленной весны.
 
 
Клюев пишет ответ умирающим от имени пробуждающихся к жизни, детям ночи — от детей света.
 
 
Вы — отгул глухой, дремучей,
 
Обессилевшей волны,
 
Мы — предутренние тучи,
 
Зори росные весны.
 
 
 
Ваши помыслы — ненастье,
 
Дрожь и тени вечеров.
 
Наши — мерное согласье
 
Тяжких времени шагов.
 
 
 
Прозревается лишь в книге
 
Вами мудрости конец, —
 
В каждом облике и миге
 
Наш взыскующий Отец.
 
 
 
Ласка матери-природы
 
Вас забвеньем не дарит, —
 
Чародейны наши воды
 
И огонь многоочит.
 
 
Это не только полемика с Мережковским, не только эмоциональное и интонационное созвучие переписки с Блоком и не только перекличка с Ионой Брихничёвым и о. Валентином Свенцицким. Это прямая полемика с прежним кумиром П. Якубовичем, с его рассуждениями из книги «В мире отверженных»: «Как он могуч и как вместе тёмен и слеп, этот несчастный труженик народ, и как жалка ты, зрячая интеллигенция, пылающая горячей любовью к нему, мечтающая о вселенском братстве и счастье, но имеющая такие слабые руки, такую ничтожную волю для осуществления высокого идеала! Кричи, плачь, взывай — твои вопли бесплодно замрут в глухом лабиринте действительности и не будут услышаны титаном, оглушаемым дикой музыкой своей повседневной работы, этими звуками, от которых вздрагивает мать-земля и с нею наше бессильное, пугливое сердце».
Но Клюев с этим не согласен. Он уверен, что порыв интеллигенции, действительно пылающей любовью к народу, её сердечное устремление к народной стихии найдёт свой отзыв.
 
 
За слиянье нет поруки,
 
Перевал скалист и крут.
 
Но бесплодно ваши стуки
 
В лабиринте не замрут.
 
 
 
Мы, как рек подземных струи,
 
К вам незримо притечём
 
И в безбрежном поцелуе
 
Души братские сольём.
 
 
Иное дело те, кто дичится народа, для кого народ — «другая раса», кто не знает и не желает знать народной души и измывается над народной плотью. С ними разговор совсем другой.
 
 
Вы на себя плетёте петли
 
И навостряете мечи.
 
Ищу вотще: меж вами нет ли
 
Рассвета алчущих в ночи?
 
 
 
В мой хлеб мешаете вы пепел,
 
Отраву горькую в вино,
 
Но я, как небо, мудро-светел
 
И не разгадан, как оно.
 
 
 
Вы обошли моря и сушу,
 
К созвездьям взвили корабли,
 
И лишь меня — мирскую душу,
 
Как жалкий сор, пренебрегли.
 
 
В поддонный смысл клюевского «Пахаря» заложены и пророчество Исайи, и стихи из Книги Иезекииля и Деяний и послание апостола Павла Коринфянам. Но превалирует над всем гневный глас Христа: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас».
 
 
Работник Господа свободный
 
На ниве жизни и труда,
 
Могу ль я вас, как тёрн негодный,
 
Не вырвать с корнем навсегда?
 
 
Народ — Христос. Униженный и распинаемый новыми книжниками, которые в лучшем случае смотрят на него, на его духовные сокровища, как на игрушку для баловства… «Я обещаю вам сады, где поселитесь вы навеки, где свежесть утренней звезды, где спят нешепчущие реки», — щебетал Константин Бальмонт, упражнявшийся заодно в стилизации «хлыстовских песнопений», создававших впечатление поверхностного прикосновения и бессмысленного словоизвержения человека, едва ли понимающего — с чем он играется, создавая свои вариации.
Можно ли было оставить это завлекательное щебетание без ответа?
 
 
На зов пошли: Чума, Увечье,
 
Убийство, Голод и Разврат,
 
С лица — вампиры, по наречью —
 
В глухом ущельи водопад.
 
 
 
За ними следом Страх тлетворный
 
С дырявой бедностью пошли —
 
И облетел ваш сад узорный,
 
Ручьи отравой потекли.
 
 
 
За пришлецами напоследок
 
Идём неведомые Мы, —
 
Наш аромат смолист и едок,
 
Мы освежительней зимы.
 
 
 
Вскормили нас ущелий недра,
 
Вспоил дождями небосклон,
 
Мы — валуны, седые кедры,
 
Лесных ключей и сосен звон.
 
 
Этот «сосен звон», сливающийся с песнью любимой матери, с шумом северного ветра облекает лёгким холодом тело, вселяет покой в душу, навевает грустные воспоминания, а сосны, качая кронами в такт его нешумным порывам, безмолвно беседуют с тем, кто постигает тайну их шума.
 
 
В златотканые дни сентября
 
Мнится папертью бора опушка.
 
Сосны молятся, ладан куря,
 
Над твоей опустелой избушкой.
 
 
 
Я узнаю косынки кайму,
 
Голосок с легковейной походкой…
 
Сосны шепчут про мрак и тюрьму,
 
Про мерцание звёзд за решёткой,
 
 
 
Про бубенчик в жестоком пути,
 
Про седые бурятские дали…
 
Мир вам, сосны, вы думы мои,
 
Как родимая мать, разгадали!
 
 
…Стихи, напечатанные в «Новой земле», станут основой первых его книг — «Сосен перезвон» и «Братские песни».
  
Глава 5
 
ПЕРВАЯ КНИГА
 
«В том потоке мыслей и предчувствий, который захватил меня десять лет назад, было смешанное чувство России: тоска, ужас, покаяние, надежда.
То были времена, когда царская власть в последний раз достигла, чего хотела: Витте и Дурново скрутили революцию верёвкой; Столыпин крепко обмотал эту верёвку о свою нервную дворянскую руку. Столыпинская рука слабела. Когда не стало этого последнего дворянина, власть, по выражению одного весьма сановного лица, перешла к „подёнщикам“; тогда верёвка ослабла и без труда отвалилась сама.