Избранные стихи (СИ)

  
Арсений Тарковский. Избранные стихи
   
РУСАЛКА
 
 
 
     Западный ветер погнал облака.
 
     Забеспокоилась Клязьма-река.
 
 
 
     С первого августа дочке неможется.
 
     Вон как скукожилась черная кожица.
 
 
 
     Слушать не хочет ершен да плотвиц,
 
     Губ не синит и не красит ресниц.
 
 
 
     — Мама-река моя, я не упрямая,
 
     Что ж это с гребнем не сладит рука моя?
 
 
 
     Глянула в зеркало — я уж не та,
 
     Канула в омут моя красота.
 
 
 
     Замуж не вышла, детей не качала я,
 
     Так почему ж я такая усталая?
 
 
 
     Клонит ко сну меня, тянет ко дну,
 
     Вот я прилягу, вот я усну.
 
 
 
     — Свет мой, икринка, лягушечья спинушка,
 
     Спи до весны, не кручинься, Иринушка!
 
 
1956
  
* * *
 
 
 
     Я надену кольцо из железа,
 
     Подтяну поясок и пойду на восток.
 
     Бей, таежник, меня из обреза,
 
     Жахни в сердце, браток, положи под кусток.
 
     Схорони меня, друг, под осиной
 
     И лицо мне прикрой придорожной парчой,
 
     Чтобы пахло мне душной овчиной,
 
     Восковою свечой и медвежьей мочой.
 
     Сам себя потерял я в России…
 
 
1957
  
АНЖЕЛО СЕККИ
 
 
Прости, мой дорогой
 
мерцовский экэаториал!
 
Слова Секки
 
 
 
     Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,
 
     Седой, полуслепой, полуживой,
 
     Один среди небесного сиянья,
 
     Стоит он с непокрытой головой.
 
 
 
     Дыханье Рима — как сухие травы.
 
     Привет тебе, последняя ступень!
 
     Судьба лукава, и цари не правы,
 
     А все-таки настал и этот день.
 
 
 
     От мерцовского экваториала
 
     Он старых рук не властен оторвать;
 
     Урания не станет, как бывало,
 
     В пустынной этой башне пировать.
 
 
 
     Глотая горький воздух, гладит Секки
 
     Давным-давно не чищенную медь. —
 
     Прекрасный друг, расстанемся навеки,
 
     Дай мне теперь спокойно умереть.
 
 
 
     Он сходит по ступеням обветшалым
 
     К небытию, во прах, на Страшный суд,
 
     И ласточки над экваториалом,
 
     Как вестницы забвения, снуют.
 
 
 
     Еще ребенком я оплакал эту
 
     Высокую, мне родственную тень,
 
     Чтоб, вслед за ней пройдя по белу свету,
 
     Благословить последнюю ступень.
 
 
1957
  
ПАУЛЬ КЛЕЕ
 
 
 
      Жил да был художник Пауль Клее
 
     Где-то за горами, над лугами.
 
     Он сидел себе один в аллее
 
     С разноцветными карандашами,
 
 
 
     Рисовал квадраты и крючочки,
 
     Африку, ребенка на перроне,
 
     Дьяволенка в голубой сорочке,
 
     Звезды и зверей на небосклоне.
 
 
 
     Не хотел он, чтоб его рисунки
 
     Были честным паспортом природы,
 
     Где послушно строятся по струнке
 
     Люди, кони, города и воды.
 
 
 
     Он хотел, чтоб линии и пятна,
 
     Как кузнечики в июльском звоне,
 
     Говорили слитно и понятно.
 
     И однажды утром на картоне
 
 
 
     Проступили крылышко и темя:
 
     Ангел смерти стал обозначаться.
 
     Понял Клее, что настало время
 
     С Музой и знакомыми прощаться.
 
 
 
     Попрощался и скончался Клее.
 
     Ничего не может быть печальней.
 
     Если б Клее был немного злее,
 
     Ангел смерти был бы натуральней.
 
 
 
     И тогда с художником все вместе
 
     Мы бы тоже сгинули со света,
 
     Порастряс бы ангел наши кости.
 
     Но скажите мне: на что нам это?
 
 
 
     На погосте хуже, чем в музее,
 
     Где порой слоняются живые,
 
     И висят рядком картины Клее —
 
     Голубые, желтые, блажные…
 
 
1957
  
РИФМА
 
 
 
      Не высоко я ставлю силу эту:
 
     И зяблики поют. Но почему
 
     С рифмовником бродить по белу свету
 
     Наперекор стихиям и уму
 
     Так хочется и в смертный час поэту?
 
 
 
     И как ребенок 'мама' говорит,
 
     И мечется, и требует покрова,
 
     Так и душа в мешок своих обид
 
     Швыряет, как плотву, живое слово:
 
     За жабры — хвать! и рифмами двоит.
 
 
 
     Сказать по правде, мы — уста пространства
 
     И времени, но прячется в стихах
 
     Кощеевой считалки постоянство.
 
     Всему свой срок: живет в пещере страх,
 
      В созвучье — допотопное шаманство.
 
 
 
     И, может быть, семь тысяч лет пройдет,
 
     Пока поэт, как жрец, благоговейно,
 
     Коперника в стихах перепоет,
 
     А там, глядишь, дойдет и до Эйнштейна.
 
     И я умру, и тот поэт умрет.
 
 
 
     Но в смертный час попросит вдохновенья,
 
     Чтобы успеть стихи досочинить:
 
     — Еще одно дыханье и мгновенье
 
     Дай эту нить связать и раздвоить!
 
     Ты помнишь рифмы влажное биенье?