Лира Орфея

И ответ Мордреда:
 
 
Я чувствую, оно растет, растет:
 
Как тень злодея под луною полной.
 
Луна плывет неспешно, прикрываясь
 
Вуалью облака.
 
Оно
 
Сгущается внезапно и зловеще…
 
 
Соблазнение Гвиневры Ланселотом. Его признание в любви и ее горестный крик:
 
 
О нет! Тебе не верю я.
 
Когда ж поверю —
 
То сердце тотчас обратится в пепел.
 
 
Влюбленным Гвиневре и Ланселоту открывается, что дева Элейна, соблазненная Ланселотом под действием чар Морганы, должна умереть от любви, но умереть с радостью:
 
 
О, мыслей, взглядов сладкое влиянье!
 
О, перемена бытия! Для всех живущих
 
Она как жизнь, что в нас вдохнул Всевышний,
 
В свои несовершенные творенья!
 
Люблю ли я? Люблю?
 
Я шествую в сиянье Всех помыслов любимого,
 
Как будто
 
Окутана божественною славой.
 
 
Ланселот осознает всю глубину предательства, скрытую в его любви, и с горечью принимает неумолимую судьбу:
 
 
О, горький час! Я чувствую, как никогда,
 
Величье своего паденья и бесчестья.
 
 
Опера уже полностью захватила зрителей, от которых никто не ожидал восприимчивости к романтике артуровских легенд. Оживленный гул разговоров в антракте радовал сердце.
Но Даркура что-то беспокоило. Он вышел в фойе и поймал Пенни:
— Ты не поменяешься местами с Клемом на третий акт? Мне хочется, чтобы ты хоть часть вечера посидела рядом со мной.
— Красиво говоришь, но я знаю, что у тебя на уме. Я успела пообщаться с Клемом. Уж не знаю, чем он себя полил, но он явно перестарался. Я чуть не задохнулась. Представляю, каково было тебе. «Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня, всю ночь у грудей моих пребывает». [131] Но я тебя спасу. С радостью. А у нас неплохо вышло, ты не находишь?
«Опять „мы“. Ты-то что сделала? — подумал Даркур. — Несколько часов ныла и критиковала мою работу, и больше ничего».
— Я рискну предположить, что наш Снарк все же чистокровный Снарк, без примеси Буджума. Ты когда-нибудь слыхал, чтобы хлопали с таким энтузиазмом? И это в Канаде, на Родине Умеренных Восторгов.
— Да, пока все идет неплохо, — ответил Даркур, глядя, как Ерко со слоновьей элегантностью нависает над маленькой, но очень восторженной дамой с оранжевыми волосами. — Пойдем в зал. Третий акт сейчас начнется.
Третий акт был очень похож на то, как его описывал когда-то Герант на неудачном артуровском ужине, устроенном Марией. Только акценты слегка сместились, — видимо, это неизбежно. Ария Мерлина, обличающего негодяя Мордреда, завораживала:
 
 
Твои черты мрачны, как час ночной,
 
Твой взгляд кромешный предвещает ужас.
 
 
И еще:
 
 
Тебя насквозь я вижу! Так несчастный,
 
Что пьет вино, внезапно замечает
 
Убийцу сквозь отравленный бокал.
 
 
Мордред умирает нераскаянным, как подобает истинному злодею:
 
 
Что время есть и что — сей бренный мир?
 
Всего лишь мысль, мелькнувшая в пространстве,
 
Лишь краткий миг средь хаоса и мрака.
 
 
Но прекраснейшая часть досталась Гансу Хольцкнехту в роли короля. Прекрасный актер и прекрасный певец, он как нельзя лучше сыграл потрясенного Артура, узнающего о кровосмешении, о ненависти своего озлобленного сына Мордреда и — самое страшное для него — об измене любимой жены и любимого друга. Но он взывает к Любви, которая для него превыше радости плотского обладания. Это миг подлинного величия. Последние слова Артура:
 
 
В нем душ сродство и пониманье,
 
В нем уз и нитей сочетанье,
 
В нем сердце с сердцем, ум с умом,
 
Душа и тело — все в одном —
 
 
тронули многих зрителей, к их собственному смущению, до слез.
«Вальтер Скотт очень хорош, но Шнак подняла его на новый уровень, — подумал Даркур. — Интересно, понимала ли она сама, что кладет на музыку? Если да, то для нее, израненного ребенка, есть надежда. Но с музыкантами никогда не скажешь».
По смерти Артура обстановка дворца снова магически растаяла, и зрители перенеслись на берега Волшебного озера, которого не видели со времени увертюры. Но озеро изменилось: теперь над ним царила поздняя осень; желтые листья и редкие снежинки, кружась, падали на сцену, где стояли рыцари, опираясь на мечи. Рыцари пели:
 
 
Несет снежинки ветер злой
 
И мертвые листы.
 
И вдруг родится день златой
 
Из серой темноты.
 
Пробудят духи мертвецов,
 
Что спят в земле сырой,
 
И вот тогда в конце концов
 
Воскреснет наш король.
 
 
Тело Артура — но не живого Хольцкнехта — положили в неглубокий челн, и оно отплыло по водам. Когда челн исчез из виду, Мерлин швырнул ему вслед Калибурн, отныне и вовек надежно вложенный в ножны. Из волн поднялась рука, закованная в доспех, и схватила меч. Снова раздались торжественные аккорды темы, открывшей оперу, и занавес опустился.
После того как все артисты вышли на поклон, Гвен вытолкнула на сцену Пенни, Холлиера и Даркура. Зрители не знали, кто это и почему они на сцене, но после каждой оперной премьеры на поклон выходит несколько никому не известных людей, и зал по широте душевной хлопает и им тоже.
Геранта, на удивление твердо стоящего на ногах, встретили громовыми аплодисментами. Он, кажется, был в превосходном настроении, а во фраке выглядел потрясающе романтично. Он и Гунилла приковывали взгляд в пестрой и, надо сказать, несколько растрепанной толпе на сцене.
Даркур с удовлетворением отметил, что Шнак сделала несколько реверансов и даже не пошатнулась.
  
11
 
ЭТАГ в чистилище
 
Шампанское! Столько шампанского, но ни капли для меня. Одно из неудобств жизни в чистилище — то, что все плотские аппетиты сохраняются, но без малейшей надежды их утолить. Незримо двигаясь меж людьми на празднестве в честь премьеры моего «Артура», я вижу полнящиеся бокалы и полные бутылки. В силу своего чисто духовного состояния — мы, обитатели чистилища, весьма непорочны, о да, весьма, — я лишен даже слабого утешения, возможности толкнуть кое-кого под руку, опрокидывая бокал на крахмальную манишку или в пышное декольте. И это я, который когда-то хлебал шампанское из пинтовых горшков! Но насколько я понимаю, с тех пор шампанское сделало карьеру в свете, и эти люди пригубливают его с благоговением.
Наверно, это ночь моего торжества. Опера, лишь задуманная мною, теперь по-настоящему закончена, и в целом удовлетворительно. Неужели я самую малость завидую девочке Шнакенбург? Бесспорно, у нее легкая рука в оркестровке и, как мне кажется, пробуждающийся дар к мелодике. Но я не вижу в ней истинно романтического пыла. Пока не вижу. Может быть, он и не придет больше к ней, как пришел к нам, первым восприемникам даруемых им страданий и красоты; к нам, людям, среди которых мне посчастливилось стать предтечей.