Инь-Ян. Китайское искусство любви

Это в наибольшей степени проявляется в относительном недостатке описаний любовной игры. Упор делался на скорейшем штурме и занятии Яшмового Павильона. Отождествление секса со сражениями, мужского члена — с «оружием», «копьем» или «дубинкой», установка на «тысячу толчков, быстро следующих один за другим» — все эти и другие особенности традиционного китайского «искусства любви» заставляют полагать, что социальные роли партнеров попросту воспроизводились во время занятий любовью, а женщина воспринимала «нападение на Яшмовый Павильон» как еще один знак ее неизменной униженности.
Стихотворение из «Книги Песен» гласит:
 
 
Коль сыновья народятся, то спать
 
Пусть их с почетом кладут на кровать,
 
Каждого в пышный оденут наряд,
 
Яшмовый жезл как игрушку дарят.
 
Громок их плач… Заблестит наконец
 
Их наконечников яркий багрец —
 
Примут уделы и царский дворец.
 
 
 
Если ж тебе народят дочерей,
 
Спать на земле уложи их скорей,
 
Пусть их в пеленки закутает мать,
 
В руки им дай черепицу играть,
 
Зла и добра им вершить не дано,
 
Пищу варить им да квасить вино,
 
Мать и отца не заставить страдать [71].
 
 
Столь же велики были, думается, различия и в спальне. Мужчина предполагал, что восполняет постоянную утрату семени тем, что впитывает женскую сущность Инь — секрецию, которую, как считалось, источает первичная жизненная сила Великой Матери, или Земли-Матки. При том количестве существенных соображений и верований, сопряженных с половым сношением, неудивительно, что романтические и эстетические чувства должны были считаться гораздо менее важными.
Если попытаться подытожить те черты сексуального поведения, которые были наиболее характерны для китайца, на первое место следует поставить отождествление полового акта с высшим строем великих космических сил. В момент оргазма мужчина и женщина вливались во всеобщий Космос и достигали кратковременного соединения с великой общностью природы и бытия. Это, в свою очередь, стимулировало увлеченность физическими свойствами половых органов и выделявшимися из них секретами, поскольку существовала необходимость понять, освоить и оценить их в космических терминах. На этой почве выросла богатая традиция сексуальных пособий и «подушечных книг» вместе с замечательным разнообразием афродизиаков, приспособлений и упражнений, а также эротическая литература, которая неминуемо кажется одной большой хвалебной песнью размерам и мощи Нефритового Стебля, радостям и гостеприимству Павильона Удовольствий.
Тем не менее зафиксированная китайскими учеными и писателями история сексуальных обычаев содержит лишь те аспекты, которые соответствуют традиционным представлениям о многозначительности и достоинстве, а более заурядные и менее красочные настроения и моменты любви не заслуживали, очевидно, внимания потомков. Разумеется, в эротических романах сугубо романтическим и более человеческим чувствам любовников Инь и Ян вряд ли позволяли портить жадный аппетит читателя, предвкушающего смакование более крутых поворотов повествования.
Позвольте поэтому завершить рассказ о сексе в Китае на высокой романтической ноте, а именно — поэмой Г. Картера Стента «Обмахивание могилы» (1871). В основе ее сюжета — похороны, а строчки ее можно вообразить своего рода венком из добрых и простых чувств, возложенным на могилы Господина Ян и Госпожи Инь, навечно упокоившихся друг с другом в Бамбуковой Роще.
 
 
Весна царила в воздухе, объятом
 
Сладчайшим и целебным ароматом.
 
Цвели, обнявшись, персики со сливами,
 
Как женихи с невестами счастливыми.
 
Жасмина пена, ивы трепетанье
 
Прекрасны были в солнечном сиянье.
 
 
 
Однажды мистер Ван в начале мая
 
Прогуливался садом, размышляя
 
О пробудившихся деревьях и цветах,
 
Вдаль с ветром уносясь в своих мечтах,
 
Встречал в саду он близких и друзей,
 
Что к предкам шли с поклажею своей,
 
И каждый путник нужный нес предмет
 
Для тех, кто уж покинул этот свет [72].
 
 
 
Так Ван гулял, покуда не набрел
 
На скромный холм, где пышный мох расцвел..
 
И возле одинокой той могилы
 
Такая дума Вана посетила:
 
«Что жизни суета? — Все труд напрасный!
 
О одиночество, одно лишь ты прекрасно!»
 
 
 
Но вдруг услышал он печальные рыданья,
 
И вздохи, и глухие причитанья.
 
Хотел он удалиться быстро прочь,
 
Но передумал и решил помочь.
 
Пробрался потихоньку Ван поближе
 
И вдруг воскликнул: «Боже, что я вижу!»
 
Молоденькая дама близ могилы
 
Стояла на коленях в позе милой.
 
 
 
Две «золотые лилии» прелестных
 
И траур на красотке неизвестной,
 
А веер быстро вьется над могилой, —
 
Такая странность Вана удивила.
 
К чему старается с усердием рабыни
 
Над холмиком прекрасная богиня?
 
 
 
Ван тихо кашлянул и голову склонил,
 
Такой вопрос он к даме обратил:
 
«О, госпожа! Мне это очень странно,
 
К чему Вы машете над мертвым беспрестанно?»
 
С испугом вскинула на Вана дама взгляд,
 
Лишь на минуту прекратив чудной обряд.
 
 
 
Поклоном низким Вану отвечала
 
И над могилой снова замахала.
 
Но внешность Вана ей была приятна,
 
Он был одет красиво и опрятно.
 
И сердце милой женщины смягчилось,
 
Учтиво к незнакомцу обратилась:
 
«Мой господин, пока Вы не уйдете,
 
Послушайте меня — вы все поймете».
 
 
 
Мой муж, увы, покинул этот свет,
 
Но перед смертью взял с меня обет —
 
Я обвенчаться не могу ни с кем,
 
Пока земля ни высохнет совсем
 
На одинокой мужниной могиле —
 
Недавно мы его похоронили.
 
 
 
И каждый день рыдаю здесь одна,
 
Ведь клятве, данной мужу, я верна.
 
Но я так одинока. Может быть,
 
Смогу я веером могилу осушить.
 
«О, госпожа! — ответил Ван.
 
— И у меня есть веер!
 
Я вам помочь решительно намерен.
 
Покойных уважать — наш долг святой,
 
Хоть мы не властны над своей судьбой».
 
 
 
Ван в магии немного понимал
 
И шутку простенькую с веером сыграл.
 
Минуты не прошло, как холм иссох —
 
У дамы вырвался восторга робкий вздох.
 
И молвил Ван: «Исполнена причуда
 
Супруга Вашего, уйдем теперь отсюда!»
 
Деревья вешние над кладбищем склонились,
 
Вдвоем они с могилы удалились.