Стихотворения и поэмы

  
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
 
НА БАЛУ В АБО, ДАННОМ БАГРАТИОНОМ ЖИТЕЛЯМ ГОРОДА
 
 
 
Ранним утром пришло предписание штаба.
 
Кульнев сразу проснулся.
 
                                   «В дорогу, Семен!»
 
Целый день на рысях.
 
                                   Вот подъехали к Або.
 
Замок древний в горах, и в снегу бастион.
 
 
 
А внизу, за фиордом, на снежном просторе
 
Солнце в желтом дыму, словно пламя костра,
 
И гранитная цепь — всё замерзшее море,
 
Где когда-то ходили гальоты Петра.
 
 
 
Кульнев щурился. Кони бежали по склону.
 
Ветер гнал облака в догорающий день,
 
И какая-то птица, летя к бастиону,
 
Оставляла над полем косматую тень.
 
 
 
Вечерело уже. Тихим, медленным звоном
 
Встретил город. А Кульнев мечтал о другом.
 
Сколько лет отошло! Вместе с Багратионом
 
Вновь придется сегодня грустить о былом.
 
 
 
«Ты, наш славный отец, Александр Васильич,
 
Граф Суворов — в гробу… успокоился… спишь…
 
Вспомнишь вот о тебе — и слезы не осилишь,—
 
Как живой посейчас пред глазами стоишь…
 
 
 
Хоть мы были немолоды, звал ты нас „дети“,
 
Приучал ты нас исподволь к свисту свинца,
 
Ни в едином из пройденных десятилетий
 
Мы в кровавых боях не срамили отца».
 
 
 
Он растрогался. Трудные слезы мужские
 
По седым бакенбардам текли… Иногда
 
Есть такие часы и минуты такие,
 
Что в мгновенье охватишь былые года…
 
 
 
Спрыгнул в снег. Ерофеев снял с Кульнева бурку.
 
Чисто вычищен старый парадный мундир,
 
В белом доме — огни. Модный танец — мазурку
 
Музыканты ведут на немецкий манир.
 
 
 
В этом доме он встретится с Багратионом,
 
Здесь, быть может, узнает про новый приказ.
 
Входит в праздничный зал со спокойным поклоном…
 
Старый финн у окна продолжает рассказ,
 
 
 
Заглушаемый танцами, говором, скрипкой…
 
А рассказчик слегка обернулся, и вот
 
Вдруг навстречу пошел и встречает улыбкой,
 
И широкую руку он Кульневу жмет.
 
 
 
И немедля по залу разносится: «Кульнев!»
 
И не кончен мазурки последний прыжок,—
 
Всюду слышится шум раздвигаемых стульев,
 
Все к нему собираются в тесный кружок.
 
 
 
Руку Кульневу жмут. Благодарственным словом
 
Горожанин седой начинал свою речь:
 
«Будем помнить всегда, что в походе суровом
 
Вы учили солдат наши села беречь,
 
 
 
Что вы нам показали пример благородства,
 
Что от вас населенье не знало обид…»
 
 
 
Темноглазый, в мундире, украшенном просто,
 
Крепко сжавши темляк, в зале Кульнев стоит.
 
 
 
Он чуть сгорбился. Дальше шагнул. С генералом
 
Повстречался в дверях.
 
                                          Старой дружбы слова.
 
Вместе с Багратионом прошелся по залам.
 
Разговор с пустяков начинался сперва.
 
 
 
В темной комнате сели за низенький столик.
 
Отпустив адъютантов, остались вдвоем.
 
«Близок новый поход, и расскажет историк
 
Вновь о подвигах ваших в ряду боевом».
 
 
 
Вздрогнул Кульнев.
 
Немедля разостлана карта.
 
«В топографии смолоду слыл мастаком…» —
 
Он промолвил, прищурясь.
 
                                         А крылья штандарта
 
Отмечали завещанный путь надо льдом.
 
 
  
ГЛАВА ПЯТАЯ
 
НОВЫЙ ПОХОД
 
 
 
Встал большой бивуак вдоль почтовой дороги.
 
Рядом изгородь, мельницы старой крыло.
 
Старый конь подымает с опаскою ноги:
 
Оступиться чуть-чуть — и в сугроб занесло.
 
 
 
Предвесенней порой на пустынных Аландах
 
Энгельсбрехтен разбит. Сотни финнов в плену.
 
На уступах крутых, на снегах безотрадных —
 
Уже близится срок — и закончим войну…
 
 
 
Стынет пена валов между черных утесов.
 
На снегу полыньи.
 
                               Там, где льдов полоса,
 
Скоро лайбы скользнут, и руками матросов
 
Будут косо наклонены вниз паруса.
 
 
 
Значит, надо спешить. Надо по льду залива
 
До распутицы к дальним пройти берегам,
 
К той последней меже, где за краем обрыва
 
По дороге крутой — за скалой Гриссельсгам.
 
 
 
Под высокой сосною Давыдов и Кульнев
 
Щи хлебали, смеясь, из большого котла.
 
Пень — подобьем стола,
 
                             два седла — вместо стульев,
 
И на ложе из ельничка
 
                                      ночка тепла.
 
 
 
Разговор задушевный.
 
                                    «А грустно мне что-то, —
 
Тихо Кульнев сказал. — Перед боем, гляди,
 
Не могу я заснуть.
 
                             Если ж полудремота
 
Вдруг смежает глаза, то одно впереди
 
Предо мною тогда возникает из мрака:
 
Давний год, и старинных походов пора,
 
И Суворов сидит на краю бивуака,
 
Молча рядом стою у большого костра.
 
Долго слушаю.
 
                    Как он бывал разговорчив.
 
Блеск немного запавших, прищуренных глаз,
 
Взмах короткой руки.
 
                                    До скончания ночи
 
О войне, о турецком походе рассказ.
 
А потом замолчит, улыбнется нежданно
 
И сотрет рукавом белый иней с клинков,
 
Спросит он невзначай:
 
                                  „Ты читал Оссиана?
 
Перевел его славно гуляка Костров!..“
 
Ты ответишь
 
                    и вдруг замечаешь:
 
                                                           угрюмо
 
Он глядит, будто слова не молвил с тобой,
 
Сразу чувствуешь ты, что гнетет его дума.
 
Исполненье мечты? Или завтрашний бой?
 
Так сидит он, задумчивый, грустный, как рекрут,
 
Вдруг прищурится, скажет, смеясь: „Никанор!“
 
Встанет рядом с тобой, поведет на поверку,
 
Значит, найден на завтра отменный маневр.
 
Так и я перед боем то весел, то грустен,
 
Дай подумать теперь. Трубка вот — затянись…
 
Я ж проверю посты. А не то вдруг пропустим
 
Мы разведку врага…»
 
                                         Засыпает Денис…
 
 
 
…Первый час пополуночи. Холодно. В зыбкой,
 
 Уплывающей тьме он укрылся плащом…
 
«Просыпайся, Денис! — молвил Кульнев
 
                                                            с улыбкой.—
 
Карабин заряди. Через час мы идем…»
 
 
 
Полк построился. Кульнев скакал пред рядами.
 
«Дня победы я ждал — и приблизился он!
 
В том последнем бою буду я перед вами,
 
А за вами сам доблестный Багратион.
 
 
 
Путь на море тяжел. Словно как на пожарище,
 
Станет вам на ветру, прямо слово — жара!
 
Честь бессмертная нам! Мы домчимся, товарищи,
 
Опрокинем врага мы с разбегу… Ура!»
 
 
 
Растянулись колонной по белой равнине.
 
Кто-то песню заводит. «Отставить! Вперед!»
 
Верный конь проскакал по рассеченной льдине.
 
Сразу с грохотом в прорубь обрушился лед.
 
 
 
До рассвета шли медленно. Кое-где наледь.
 
Конь копытом скребет ледяную кору.
 
«Эх, скорей бы нам к вражьему стану причалить!
 
В самом деле, жара на холодном ветру…»
 
 
 
Ранним утром уже зачернели утесы.
 
Скользкий берег уступом взбегал к вышине.
 
Расходился туман, и сквозь сумрак белесый
 
Ерофеев скакал на усталом коне.
 
 
 
И за ним по снегам, рассыпался лавой,
 
Скачут все эскадроны под вражий огонь.
 
Кульнев крикнул: «Прорвемся на берег со славой!»
 
И под пулями пляшет обстрелянный конь.
 
 
 
Загремело «ура!» по рядам молодецким,
 
И донесся со льда чей-то горестный крик,
 
И пикеты врага перед берегом шведским
 
Разбегались под быстрыми взлетами пик.
 
 
 
В свисте ветра нежданно послышался выстрел.
 
Ерофеев упал… только шашка блестит…
 
Неужели убит? Подымается быстро
 
Из-под грозно мелькающих конских копыт.
 
 
 
Он поднялся в простреленной старой шинели.
 
Он, в снегу увязая, идет по скале.
 
Верный конь подбежал. Повод взял еле-еле,
 
Застонав, он подпрыгнул — и снова в седле.
 
 
 
Снова скачет вперед в белых клочьях тумана,
 
Надкусивши свой рыжий, прокуренный ус.
 
Кое-как на скаку перевязана рана.
 
Шашка звякает. Снега скользящего хруст.
 
 
 
И галопом туда! К первым вражьим пикетам!
 
Разве кланяться пулям захочет фланкер?
 
Рассветает, и видит он: перед рассветом
 
Казаки показались на выступах гор.
 
 
 
…Ветер с юга. Ломается лед у затона.
 
Кульнев встал у костра. Белый камень в дыму.
 
«Приказанье исполнено Багратиона,—
 
Напиши-ка, Денис, донесенье ему».
 
— «Всё?»
 
                        — «Как будто бы всё!»
 
                                      — «Табаку бы немного…»
 
— «Хочешь хмеля? Осталося трубки на три…»
 
— «Голова закружится…»
 
                                     А там, где дорога,
 
Песню вывел гусар, как коня, до зари:
 
 
 
             «Вот как, братцы, мы ходили
 
             По льду к дальним берегам,
 
             Да как ворога разбили,
 
             Как заняли Гриссельсгам».
 
 
 
Ходит Кульнев. Поля ледяные на взломе.
 
На ресницах то ль иней, то ль просто слеза.
 
Ерофеев лежит у костра на соломе,
 
Рукавом в полусне закрывая глаза.
 
 
 
«Честь имею…» — скользя, подбегает подлекарь.
 
«Что с фланкером моим? Будет жить или нет?
 
Коль не вылечишь…»
 
                        — «Вылечу!»
 
                                         — «Станет калека?»
 
— «Нет! Поправится он…»
 
 
 
                                    Через несколько лет,
 
Вспоминая тот день, эти темные чащи,
 
Этот отблеск зари, не успевшей дотлеть,
 
Кульнев думал:
 
                        «Исполнилось высшее счастье.
 
После новых побед не страшусь умереть!
 
 
 
Похвалил бы меня Александр Васильич,
 
Перед строем обнял бы, приказ объявил.
 
Помню, он говорил: „Всё на свете осилишь,
 
Если крепко захочешь…“
 
                               И я победил…»