Стихотворения и поэмы

  
47. СЛОВО
 
 
 
Был поэт — сквозь широкие годы,
 
Из конца пробиваясь в конец,
 
Он водил черный ветер невзгоды,
 
Оголтелую смуту сердец.
 
 
 
Словно отговор тягостной смуты,
 
Словно наговор странствий и бед,
 
Воспевал он, холодный и лютый,
 
Обжигающий сердце рассвет.
 
 
 
Старой выдумкой — песней цыганской —
 
Он людские сердца волновал
 
И стихи роковые с опаской
 
Нараспев неизменно читал.
 
 
 
Под гитару, как в таборе темном,
 
Над рекой, где гремят соловьи,
 
Он сложил о скитальце бездомном
 
Опрометчиво песни свои.
 
 
 
Он твердил: «Если сердце обманет,
 
Покоряйся бездумно судьбе,
 
Пусть негаданно время настанет —
 
Всё любовь не вернется к тебе.
 
 
 
Мне с младенчества, словно Егорью,
 
Желтоглазый приснился дракон,
 
Не люблю эту землю с лазорью —
 
Тихой жизни бессмысленный сон.
 
 
 
В небесах позабытого года
 
Буду славить холодную тьму,
 
Есть души отгоревшей свобода —
 
В грусти жить на земле одному».
 
 
 
Он улыбкой и ложью той странной
 
Желторотых подростков губил,
 
Только я не поддался обману —
 
И поэтов других полюбил.
 
 
 
И теперь только вспомню — и снова
 
Ясный свет отплывающих дней
 
Вдруг доносит ко мне из былого
 
Голоса тех заветных друзей.
 
 
 
С нами тысячи тех, для которых
 
Время вызубрит бури азы,
 
Молодой подымается порох —
 
Весь раскат первородной грозы.
 
 
 
Пусть же снова зальются баяны,
 
Все окраины ринутся в пляс,
 
За моря, за моря-океаны
 
Ходит запросто слава о нас.
 
 
 
А поэта того позабыли,
 
Перечтешь — и забудется вновь,
 
Потому что мы сердцем любили
 
Только тех, кто прославил любовь.
 
 
1930,1939
 
  
48–51. ИЗ ЦИКЛА «СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА» ПОРТРЕТЫ
   
1. СЕМЬЯ
 
 
 
Над покоем усадеб,
 
Уходящих в безвестные дали,
 
Подымается небо
 
Оттенка суглинка и стали.
 
 
 
У высоких домов,
 
У деревьев старинного парка
 
В эту тихую ночь
 
По-особому душно и жарко.
 
 
 
И стучат до рассвета
 
Избушки на низеньких ножках
 
Костяною ногой
 
На посыпанных желтым дорожках.
 
 
 
Семь цветов, что над радугой
 
Подняты узкой дугою,
 
По проселкам страны
 
Обрываются песней другою.
 
 
 
Даль проходит уже,
 
И сбиваются в полночь копыта,
 
Гомозя и гремя
 
Над укладом старинного быта.
 
 
 
Там семья — как оплот,
 
И семья там опора всей власти,
 
Там приказу отца
 
Повинуются слезы и страсти.
 
 
 
А семейных романов
 
Отменная тонкая вязь,
 
Всё, что мы прочитали,
 
Смеясь, негодуя, дивясь,—
 
 
 
Обличенье того,
 
Что теперь уж навек позабыто,
 
Осужденье того
 
Невозвратно ушедшего быта.
 
 
 
Я запомнил всё то,
 
Что поют мне об единоверце.
 
Снова пепел отцов
 
На рассвете стучит в мое сердце.
 
 
 
Вновь приходит рассвет —
 
И горят золотые зарницы.
 
Ваши кости зарыты
 
На девятой версте от столицы.
 
 
 
Не под темною тенью
 
Кладбищенской тесной ограды —
 
По морям, по волнам,
 
По размытым краям эстакады.
 
 
 
Встань, другая семья.
 
Вот отцовский резной подоконник.
 
Захолустная ночь.
 
Здесь начало романов и хроник.
 
 
 
Здесь преемственность крови,
 
Преданья и сны старины
 
Вспоминаются в утро
 
Великой гражданской войны.
 
 
1930, 1937
 
  
2. ДЕД
 
 
 
Тихие, тихие теплятся клены,
 
Топчут вечерний покой тополя,
 
Дальних оврагов туманятся склоны,
 
В дымную даль убегают поля.
 
 
 
В этой губернии ночи глухие,
 
Сколько плотов на широкой реке
 
Выпьют медвяные зори России.
 
Тройки гремят в непонятной тоске.
 
 
 
Каторжник беглый, расстрига, картежник
 
Вспомнят, полжизни своей промотав,
 
Злую тропу, где растет подорожник,
 
Желтый суглинок у старых застав.
 
 
 
Вечером слышится звон колокольный.
 
Спит за оврагом бревенчатый дом.
 
Плотник усталый с тоскою невольной
 
Темную думу таит о былом.
 
 
 
В тихом проулке забор деревянный
 
Выведет прямо на берег речной.
 
Ходит форштадтами ветер медвяный,
 
Самою старой пылит стариной.
 
 
 
Детям тоскливо в старинном покое,
 
Ждут сыновья издалека вестей,
 
Ходят с конями чужими в ночное,
 
Слушают сказки бывалых людей.
 
 
 
Годы пройдут, и отцовского дома
 
Бросят они расписное крыльцо,
 
Смертная их поджидает истома,
 
Северный ветер ударит в лицо.
 
 
1930