Блеск
Они двинулись по Мэдисон-авеню, что принесло Элизабет облегчение. Здесь её вряд ли узнают, а даже если и так, она была уверена, что заметивший её человек будет достаточно воспитан, чтобы не упомянуть о том, как видел бывшую невинную принцессу высшего света Манхэттена в общественном месте с огромным животом.
На Пятой авеню любящие показную роскошь люди строили особняки, похожие на памятники мирским достижениям их хозяев, так что домовладельцы в равной мере могли и наблюдать за соседями, и сами хвастаться доходами. Эта улица притягивала людей наподобие Хейзов, с чьей единственной дочерью, Пенелопой, Элизабет когда-то дружила. Пенелопа, если ей предоставлялась возможность, всегда выбирала платье, в котором совершенно точно привлекла бы всеобщее внимание. Теперь говорили, что Пенелопа близко общается с Каролиной Брод, богатой наследницей, которая в прошлой жизни служила у Элизабет горничной. Сегодня вечером мисс Брод устраивала приём, приглашение на который хотели получить все, словно происхождение Каролины было не выдумкой. Сейчас, наверное, обитатели Пятой авеню и других фешенебельных районов прихорашиваются перед этим большим празднеством. Состав гостей разительно отличался от завсегдатаев балов полуторалетней давности, когда Элизабет была дебютанткой, с которой мечтал познакомиться каждый.
«Ошеломительно, — подумала она, — как же я изменилась». Но теперь супруги оказались на Мэдисон-авеню, где благородные семейства жили в более симпатичных и скромных домах, почитая старые традиции и не желая выставлять себя напоказ. Элизабет с облегчением вздохнула при мысли, что ей не предстоит сегодня посещать никаких балов, и мирно задумалась, что таится за простыми фасадами этих домов из коричневого камня.
— Не здесь ли живут Ливингстоны? — после длительного молчания спросил её Сноуден, указывая на каменный особняк на углу. Элизабет улыбнулась и кивнула, поскольку хотя и была уверена, что ответ мужу известен, но знала, что он позволяет ей выступить в роли экскурсовода по родному городу, и с радостью подыграла ему.
— А там Вандербильты из Уайтхолла?
Элизабет снова кивнула и по мере продвижения вперед отвечала на похожие вопросы, и даже сама указывала на интересные, по её мнению, дома. Ей нравилось давать что-то Сноудену, пусть она и делилась с ним лишь крупицами сведений, и переполнявшая её радость схлынула, лишь когда она услышала вопрос:
— А здесь живут Каттинги?
— О да, — прошептала Элизабет и резко повернулась, и впервые за этот день её черты оказались достаточно освещены, чтобы её могли узнать.
Поскольку единственным наследником судоходной империи Каттингов был парень по имени Тедди, который дважды предлагал ей руку и сердце ещё при жизни Уилла, вот только ни она, ни кто-либо другой не воспринимали Тедди всерьез. В конце концов, он же был Тедди, другом, который сидел рядом с Элизабет на похоронах её отца, тихим скромным мальчиком, казавшимся мисс Холланд невидимым в ту пору, когда она грезила лишь о крепком парне, живущем в конюшне её родного дома. Прошлой зимой, когда Элизабет поехала во Флориду со своей старой подругой Пенелопой, Тедди намекнул, что всё ещё питает нежные чувства, и старшая мисс Холланд надеялась получить ещё одно предложение в тот краткий период между днем, когда обнаружила, что беременна, и днем, когда он завербовался в армию. Если честно, когда-то Элизабет даже желала получить от него поцелуй или немного ласки, но давно уже похоронила это желание, и теперь ей было тяжело думать о Тедди. Ведь подобные мечты означали предательство уже двух мужей. А даже если и нет, теперь Тедди служит на Филиппинах, и ходят слухи, что по его возвращении от него ожидает предложения Джемма Ньюболд.
— А этот дом…
Элизабет моргнула и попыталась стряхнуть наваждение. Сноуден указывал на элегантный дом из коричневого камня, стоящий в середине квартала на западной стороне улицы. В нём было четыре этажа, и на каждом на улицу выходило по три окна. Над дверью располагался симпатичный витраж из белого и золотого стекла. Это был район тридцатых улиц, а недалеко отсюда находился особняк в парке Грэмерси, где выросла сама Элизабет, и всё ещё жила её семья. Элизабет должна была знать этот дом, но назвать его хозяев не получалось.
— Не уверена, что узнаю… — Элизабет приподняла брови и посмотрела на мужа.
— Полагаю, — начал Сноуден, пристально смотря ей в глаза и слегка улыбаясь, — здесь живут Кэрнсы.
— Простите? — Рука Элизабет невольно дернулась к груди. Она уже чувствовала разливающуюся в груди благодарность, вытесняющую прежнее смятение. Именно такой дом Элизабет выбрала бы для себя: большой, но не претенциозный, основательный и крепкий, построенный по аристократическим стандартам Нью-Йорка.
— Скоро родится ребенок, — просто сказал Сноуден, — и я подумал, что пришло время обзавестись приличным домом для моей жены.
Элизабет во все глаза смотрела на здание, где будет растить ребенка, с каждой секундой обретая всё большую уверенность в том, что это идеальное место.
— О, спасибо вам, мистер Кэрнс, огромное спасибо, — горячо поблагодарила она, вновь обретя голос. Она заморгала, всё ещё не совсем веря в то, что это правда. «Мне чертовски везет, — напомнила она себе, — и следует неусыпно об этом помнить». Звуки дорожного движения к концу дня стали громче, а дома вокруг позолотил свет предзакатного солнца. На лице Элизабет все ещё играла искренняя улыбка, которая озарила его при виде дома. А затем Сноуден наклонился вперед и совершил беспрецедентный поступок. Он прижался губами ко рту Элизабет и поцеловал её.
Между ними никогда не было романтических порывов, и этот внезапный жест вновь изменил настроение Элизабет. Возможно, она выглядела такой же потрясенной, как и чувствовала себя, потому что Сноуден похлопал её по колену, как дедушка, упрекающий внучку за то, что она не идёт спать в положенный час.
— Мы можем переехать, как только вы захотите, — официальным тоном произнес он, прежде чем наклониться и приказать кучеру отвезти их обратно в Довер, чтобы начать собирать вещи. На обратном пути Сноуден не смотрел на жену, и ко времени приезда домой Элизабет убедилась, что если в его поцелуе и была похоть, то это не более чем игра её виноватого буйного воображения.
Глава 3
Положение на Тихом океане тяжелое, поскольку, хотя испанцам и здорово досталось, американское командование не имело понятия о размере Филиппинских островов до того, как попробовало удержать в оккупации провинции с населением около двухсот или трехсот тысяч враждебно настроенных жителей. Согласно мнению некоторых знатоков военного дела, американских военных на островах почти вдвое меньше, чем необходимо, чтобы сохранять спокойную обстановку в регионе. В свете этих новостей решение представителей голубых кровей из нашего родного города отправиться на службу выглядит поистине героическим. Среди них мистер Тедди Каттинг и мистер Генри Шунмейкер, точное местонахождение полков которых засекречено из соображений безопасности…
— Поговаривают, что скоро войска отправят домой, — сказал полковник Коппер, наклоняясь к бочонку, чтобы освежить свой напиток из рома, сахара и листьев мяты. Бочонок стоял на отполированной светлой палубе парусника, который Генри Шунмейкер вел через Гаванский залив. На Генри была белая наполовину расстегнутая полотняная рубашка и светлые армейские брюки. На коже выступили бисеринки пота. Легкая щетина покрывала его аристократический подбородок, а темные волосы были напомажены и разделены на пробор. Когда Генри только вступил в армию, он старался всегда держать лицо гладко выбритым, но сейчас в этом не было смысла. — Домой, а потом на Филиппины — туда, где они по-настоящему нужны.
Хотя слово «домой» и привлекло внимание юноши, взгляд его чёрных глаз скользнул от массивных туч над серо-голубой водой, где под полуденным ветерком дрейфовали разнообразные суда, к корме парусника — там несколько военных намного старше Генри по званию шептались с красивыми местными девушками, а те едва скрывали скуку. Над головой развевались паруса цвета слоновой кости; погода ещё не начала портиться, хотя солнце светило не так ярко как раньше, а значит, не сегодня-завтра должен начаться шторм. Парусник, конфискованный у беглого офицера испанского флота, был в таком же хорошем состоянии, как и суда, принадлежащие семье Шунмейкеров, и хотя у штурвала Генри чувствовал себя удобно, сегодня ему не удавалось насладиться прогулкой под парусом. Он всегда любил такое времяпрепровождение, но Нью-Йорк и человек, которым он был там, сейчас казались ему чужими.