Весеннее сумасшествие
«Зато предложение Макс сделал мне, а не тебе», — против воли подумала я и, вздохнув, спросила:
— Ты собираешься рассказать про Макса милиции?
— Если ты не выдашь Колю, не выдам его и я, — тихо ответила Нелька. — Я хочу, чтобы это осталось на твоей совести. Решай!
— Но… как ты сможешь мотивировать убийства, не рассказав о нем?
— Очень просто. Зачем ментам знать, что я связана с организаций, это мне только во вред. Я познакомилась с иностранцем, он мне понравился, я привела его к себе, а он стал требовать разных извращений. Вот я и решила его усыпить, поскольку иначе остановить не могла. Но случайно отравила. Страшно перепугалась, и Сережа из светлой любви ко мне помог избавиться от тела. Поскольку я чистосердечно признаюсь во всех трех убийствах, особенно копать у милиции причин не будет. Какое им до Коли дело? Да ему и предъявить нечего, не в чем обвинить. Он специально уложил тебя в постель не раньше, чем тебе исполнилось восемнадцать, так что нет даже совращения несовершеннолетней.
— Нечего предъявить? Разве сутенерство — не преступление?
— Забудь про литературный жаргон, — пожала плечами Нелька. — Какие теперь сутенеры? Коля время от времени поставляет свеженьких девочек очень влиятельным лицам, так что ничего ему не будет. В конце концов, кому он делает плохо? Все стороны довольны, включая получающих процент ментов. Вот если я расскажу, что он знал про убийства и скрыл это, тогда другое дело, у Коли могут возникнуть некоторые проблемы… но я не расскажу, если не расскажешь ты. Ну, как?
Я кивнула. Пускай на моей совести будет грех, но выдать Макса… Колю… у меня не хватало сил. «Так храм оставленный — все храм, кумир поверженный — все бог». Нет, неправильно! Этот человек стал мне противен, и, если бы он оказался убийцей или грабителем, я б разоблачила его, не поколебавшись. Но раз его преступление лишь в том, что он, словно царь Мидас, все, к чему прикасается, даже любовь, превращает в золото, то и наказание, как к Мидасу, придет к нему само собой. Кто я такая, чтобы наказывать?
Нельку увели. Я сидела в прострации, пытаясь осознать страшные новости. Макс… Коля… никогда не любил меня. Он смеялся надо мной. Почему-то даже теперь эта мысль причиняла огромную боль. Нелька добилась своего и сумела сделать мои страдания еще сильнее.
— Ты ведь думаешь не о ней, а о нем?
Я вздрогнула.
— О ком, Сашка?
— О Максе. Забудь о нем. Считай, что его и не было никогда!
Я горько улыбнулась.
— А его действительно никогда не было, Сашка. Это был мираж. Я любила мираж, и было смешно надеяться, что он ответит мне взаимностью.
— Но… но ведь ответил.
— Откуда тебе знать, Сашка?
— Уж я-то знаю точно. Когда любишь, в таких вещах не ошибаешься. Ты разлюбила его, я знаю, а он мерзавец, я это тоже знаю, ты никогда не была бы с ним счастлива, но сегодня он смотрел на тебя, понимая, что теряет навсегда, и любил. Тебе стало легче оттого, что это так?
— Да, — с удивлением подтвердила я.
— И слава богу! Главное, чтобы тебе было легче, Машка. Ты не заслуживаешь плохого. Я так хочу, чтобы тебе было хорошо!
Глаза Сашки сияли, лицо преобразилось. Вместо смешного мальчишки я вдруг увидела взрослого человека, мужчину. И лишь тогда до меня дошла первая часть его слов. Я подняла голову в ожидании. «Когда любишь, в таких вещах не ошибаешься». Это было произнесено во утешение или…
— Ты, наверное, единственная, кто еще не знает, что я люблю тебя, — усмехнулся Сашка не менее горько, чем только что я. — Иногда мне кажется, я сумасшедший. Зимой было легче, а этот чертов март! Я думаю о тебе день и ночь. Я не могу спать, потому что думаю о тебе. Я брожу по улицам, чтобы устать и заснуть, но у меня не получается, потому что я все равно думаю о тебе, думаю двадцать четыре часа в сутки. Но ты не бойся, я ведь не жду взаимности, мне достаточно оберегать тебя. Ты такая беззащитная, я не могу оставить тебя одну, но это не значит, что я буду требовать… то есть добиваться… Кто ты и кто я? Я прекрасно понимаю, что у меня нет надежды.
— Надежда есть всегда, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.