Белая ночь

Существуют в городе воплощения духов, с которыми человек в состоянии вступить в контакт по собственной инициативе — иногда по совершении определенных ритуальных действий, иногда просто пребывая в пьяном отупении.
Как раз такое магическое воплощение — каменная голова на мызе Сергиевка, собака беспаловская во дворе ИЭМа и Кунсткамера. Есть в городе еще одно местечко. От Кронштадтской улицы к Финскому заливу тянется улица с не совсем обычным названием — Дорога на Турухтанные острова. Дорога в никуда это, а не улица. Следуя ей, всяк может попасть в совершенно фантасмагорическую местность, по сей день именуемую Турухтанными островами, хотя никаких островов там уже давным-давно нет ив помине. Неподалеку от устья Екатерингофки там корабельное кладбище. Отслужившие свой срок и пришедшие в негодность суда — речные и морские, разумеется не из самых крупных, мирно ржавеют на берегу или на мелководье.
И служат приютом бомжам. Но отнюдь не только бомжам. С этими Турухтанными островами связана еще одна загадка.
Из Екатерингофского парка неизвестно когда и неизвестно как исчез целый мост — первый висячий цепной мост в России. Говорят, мы имеем дело с фактом перемещения инженерного сооружения в иную реальность. В реальность, где мост продолжает существовать и выполняет роль связующего звена с земным градом. Пашка, друг мой, точно знал — есть такие условия, при которых можно найти этот мост и даже перейти его. И попадешь тогда в места совершенно неожиданные, туда, где Турухтанные острова и поныне остаются островами.
Однако и в нашей обыденной реальности место это является достаточно странным. Именно там, на окраине Петербурга, весьма мало похожей на Петербург, находится одно из главных обиталищ враждебных городу цвергов. А ведь цверги добились немалого успеха: сначала им удалось, с помощью мальчика из Симбирска, лишить город столичного статуса, а затем еще и имени. Бомжи, с тех пор, как там появилось корабельное кладбище, всегда знали о существовании цвергов, они привыкли к их соседству и не обращают внимания на всякого рода странности. А странности есть — блуждающие огни, тени неведомо от чего, непонятные звуки, локальные мини-смерчи и особенности климата погода на Турухтанных островах частенько отличается от таковой в городе.
Бомжей — а, говоря точнее, их тени — цверги используют, как средство передвижения по городу. Дело в том, что передвижение цверга по городу, особенно по его историческому центру, весьма и весьма затруднено. Исторический Петербург — вотчина альдогов, ставших его гениями-хранителями. Но, слившись с человеческой тенью, цверг становится для альдога невидимым.
Говорят, некоторым людям доводилось, непроизвольно обернувшись, увидеть в зеркале вместо своего отражения образ слившегося с его тенью духа, однако все сходятся на том, что подобного эффекта невозможно добиться намеренно: зная о вашем желании обернуться, дух никогда не покажется.
И еще говорят — если наш город встретит треехсотлетие под подлинным именем, ему суждено процветание, по меньшей мере, на следующие три столетия. А цверги продолжают бороться. Вот только в средствах войны они ограничены. Город защищен магией. Цверги даже эпидемию губительную для города вызвать не могут. Есть в городе оберегающий талисман Клодтовский памятник Николаю I. Там, на постаменте, среди изображений есть рельеф, который напоминает о прекращенном этим государем холерном бунте. И представь себе, монумент этот, изображающий, пожалуй, самого ненавистного для большевиков императора, не был уничтожен в ходе Ленинского плана монументальной пропаганды лишь по той единственной причине, что сведущие оккультисты из ЧК установили — демонтаж памятника неизбежно приведет к вспышке тифа, причем такого масштаба, что она будет представлять собой нешуточную угрозу для революции. И уж, во всяком случае, для драгоценного здоровья ее вождей…
Судя по всему, многое мог еще поведать Невскому Пригарин, если бы его не прервали.
В палату в этот момент заглянула старшая сестра Лариса. Было в ее взгляде что-то такое, что заставило Женьку забыть на время о вселенских проблемах.
Лариса Алексеевна поманила его пальцем. Он успел перебрать в голове все, что он мог сделать не так. Работая сегодня, думал совершенно о другом. Мог и схалтурить. Он шел, еле поспевая, за ее энергично удаляющейся фигурой. А когда он зашел за ней в сестринскую, она решительно обернулась и заговорила. И тогда только он понял, в чем дело. Понял, но не поверил, что такое бывает. Лариса говорила и говорила. С жаром говорила. И сама себе, похоже, не верила.
— Нехорошо получается. Я все понимаю, растешь, гормоны. Но ведь у всех так, родимый!
Что ж теперь, на всех кидаться? Да еще ведь где?
В Академии! Пришел. Нате вам, я тут без году неделю — хлебайте! Как же так, мальчик ты мой?
А ведь так и не скажешь. На вид-то ты — скромный. Стыд-то терять нельзя! А правда всегда" всплывает! Ну! Что ты молчишь?
— А что мне говорить? — неожиданно хладнокровно ответил ей Невский. — Вы ведь мне, конечно, не поверите.
— Я бы, может, тебе и поверила, — вроде бы смягчилась Лариса и стала смотреть куда-то вниз, мимо Женьки. — Да не могу. Сестер обижать не могу. Уволится одна — всему отделению наказание. Девочки хоть день между дежурствами должны поспать. А кем я ее заменю? А без сестры никак. Она санитарку заменит, а санитар за сестру не сможет. Вот и приходится выбирать.
Или ты. Или она.
Она тяжело вздохнула, повернулась к нему спиной и достала из ящика белый лист.
— Пиши, дружок, заявление по собственному желанию. Тебе так и так уходить придется экзамены в школе все равно в июне сдавать будешь. Я Марлену Андреевичу так и скажу.
Уволился, потому что в школе экзамены.
Он не вышел, он выскочил из дверей отделения кардиологии, как ошпаренный. И долго спешил неизвестно куда. По каким-то малюсеньким и не хоженным ранее улочкам Выборгской стороны. А потом долго стоял в маленьком скверике, прижавшись лбом к холодной железной качели.
Надо было уйти из школы в восьмом классе и давно уже ходить по морям-океанам. И горя никакого не знать.