Любовь первого Романова
– Полно вам рыдать, надобно решить, кто с племянницей поедет в ссылку. О нас с Иваном речи нет, мы отправляемся на воеводство, – сказал Гаврила Хлопов.
Тут только Марья узнала, что решена не только ее судьба, но и судьба ее родни. Отца и дядю отправляют подальше от Москвы на воеводство. Отца в Вологду, Гаврилу – в Уфу. По правде сказать, Иван Хлопов должен был радоваться такому обороту. В Кремле он не знал, как шагу ступить, знатных людей трепетал. Другое дело воевода! Сам себе хозяин, живи вольготно и кормись сытно. Царь и бояре далеко, жаловаться на воеводу некому. Недаром сложилась поговорка «Наказал Бог народ – прислал воевод». Иной ближний человек годами ищет воеводство. Бьет челом царю, что поиздержался на государевой службе, и молит послать его покормиться в какой-нибудь город. Сжалятся бояре над его сиротством, учинят указ послать воеводой. Рад ближний человек – поправит состояние, рады его домочадцы – всем перепадут подарки и посулы. Все собираются в дорогу, ожидая верной добычи. Вологда – город торговый, там много богатых купцов. Каждый имеет дело до воеводы, а хочешь, чтобы воевода посодействовал – не скупись, готовь подношение. Мог ли Иван Хлопов, скромный московский дворянин, мечтать о воеводстве? Но вот свершилось, и от этих мыслей кружилась голова.
Гаврила Хлопов скорбел искренне. В отличие от брата он чувствовал себя в государевых хоромах как рыба в воде. Как счастливо все складывалось! До скамьи в Боярской думе было рукой подать. Он уже примерялся к горлатной боярской шапке, прикидывал, в каком приказе почетнее сидеть – в Разряде или Поместном, а может, бить челом великому государю посадить его в приказ Казанского дворца. Мечты о боярстве рухнули в одночасье! Досадно, теперь вот Уфа вместо Москвы.
– Надобно матери ехать с дочерью, – предложил Гаврила.
Мать отрицательно замотала головой, заговорила горячо:
– Не приходится мне ехать! Я мужа одного на воеводство не отпущу. Ваня привержен хмельного, споят его там вологодские купчины. За мужем глаз да глаз нужен. Не поеду, вот и весь сказ!
– Тогда пусть бабка едет.
– Хорошо, поеду. Не оставлю внученьку, – сквозь рыдания согласилась Федора.
Опальной царской невесте не дали лишнего часа провести в Кремле. Велели собираться не мешкая, потому как у врат уже ждут стрельцы, которые повезут ссыльных. Марья зашла в опочивальню быстро собрать вещи. К ней кинулась Милюкова:
– Что решили, государыня? Кто с тобой едет?
– Бабушка.
– Мать, значит, не поедет?
Машка расспрашивала сочувственно, но стоило комнатной бабе Бабарихе войти в опочивальню, как она буквально на полуслове изменила свой тон на враждебный:
– Велено вернуть подарки, которые тебе прислал великий государь. Снимай колты!
Ближняя боярышня грубо выдернула бирюзовые колты из ушей государыни, едва не порвав мочки. Перед Бабарихой она откровенно лебезила:
– Пожалуйте, Секлетея Фроловна, вот колты.
Марья и не знала отчества Бабарихи. Ах, Машка, Машка! Она почитала ее не слугой, а подругой, но стоило произойти перемене, как подружка в одночасье стала злейшим врагом. Впрочем, что с нее взять, с постороннего человека, если родная мать не захотела ехать с дочкой в ссылку. Бог ей судья!
– Перстни сымай! – грубо торопила Милюкова.
Марья молча сняла жучатый перстень и бросила его на стол. Забирайте подарки, не жалко! Ничем она не покорыствуется, цепочки малой не унесет из дворца. Все вернет, кроме вышитой жемчугом ширинки. Пропала ширинка, а с той пропажи и начались все беды. К счастью, о жемчужной ширинке никто впопыхах не вспомнил. Милюкова собрала все драгоценности и с низким поклонам передала их Бабарихе.
– Все туточки, Секлетея Фроловна. Я проверила.
– Снесу матушке Евтинии.
– Кормилица, дозвольте сначала сбегать в государевы хоромы. Шепнуть ближним людям, что Секлетея Фроловна подарки собрала и ждет указа, кому их снести?
– Это еще зачем? – подозрительно спросила Бабариха.
Милюкова, совершенно не стесняясь государыни, словно ее и в комнате не было, сказала, заговорщически подмигивая комнатной бабе:
– Ежели сразу отнести подарки матушке Евтинии, она их приберет… На богоугодное дело, конечно… В монастырь там или еще куда… А ежели доложат государю, он по своей великой милости велит раздать подарки ближним людям… Ну и Секлетее Фроловне само собой…
Бабариха заулыбалась. Предложение сенной боярышни пришлось ей по душе. Не то чтобы она рассчитывала на царскую милость – и без нее достаточно охотников средь ближних людей. Только ведь дойди дело до раздачи подарков, они все у нее в руках. Кто там докажет, вернула золотые колты с бирюзой опальная государыня или увезла с собой? Однако было одно сомнение.
– Разве тебя, девка, пустят в государевы хоромы?
– Вы, Секлетея Фроловна, только дозвольте, я ужиком проскользну, лисичкой пролезу.
– Ну, попробуй!
Сборы заняли полчаса. Увязав в узелок немногие вещи, с которыми она приехала в Кремль, Марья уже направлялась к выходу, когда в сенях раздались громкие крики. Она выглянула в сени и увидела, как старица Евтиния озверело таскает за волосы вопящую от боли Бабариху. Не помня себя от ярости, Евтиния выкрикивала:
– Дура набитая!.. Ты кого осмелилась послать в государевы хоромы?.. Ведомо ли тебе, старая паскуда, что она чуть не вломилась в опочивальню великого государя?.. Спасибо, спальники перехватили у самых дверей, так она двух мало что не искалечила… Что ежели бы она успела пасть в ноги государю и сказать про Хлопову!.. Прочь с моих глаз, дура!.. Вон со светлого чердака!
Со двора донесся шум. Марья вышла во двор, и ее взор сразу наткнулся на раскрасневшуюся простоволосую Милюкову, которая металась в кольце спальников.
– Прости, государыня, – крикнула ближняя боярышня. – Не удалась моя хитрость… Не пустили пред ясные государевы очи! Ведай, что великого государя обманывают. Михайла Салтыков налгал, будто лекари определили, что ты больна великой болезнью и излечить тебя нельзя!
Выбежавшая из сеней Евтиния в исступлении закричала спальникам:
– Уймите вы ее! Заткните ей хайло!
Пожилой сокольничий Таврила Пушкин приблизился к Милюковой и с ласковой усмешкой попросил:
– Окажи милость, боярышня.
– Не пойду со двора! Двум спальникам ребра пересчитала у государевой опочивальни. И остальных прибью, коли сунутся!
– Верю, верю! Тебя, боярышня, надобно брать в походы против литовских людей, ты всех супостатов в бегство обратишь! Идем-ка со мной по-хорошему, а то придется поступить с тобой нечестно!
– Не дамся, хоть всех спальников и стольников зови! – буйствовала Милюкова.
Она рыскала гневным взором, кому бы еще пересчитать ребра. Ее взгляд пал на комнатную бабу Бабариху, охающую после трепки, которую задала ей старица Евтиния. Быстрее стрелы, слетевшей с туго натянутой тетевы, Милюкова подлетела к Бабарихе и что есть силы пнула ее ногой. Комнатная баба взмыла вверх и приземлилась шагов через десять. Взрыв хохота сотряс двор. Спальники от смеха повалились наземь. Стрелецкий полусотник, назначенный сопровождать опальных, даже смеяться не мог, только икал беззвучно, уперев руки в бока. Гордо подняв голову, Милюкова прошествовала к выходу. У Куретных ворот она обернулась и зычно крикнула, перекрывая раскаты хохота:
– Государыня! Михаил Федорович тебя не забыл. Ищи случая дать ему весточку, что ты в добром здравии. Государь тебя любит!
– Прощай, подруга! – крикнула ей в ответ Марья.
Сидя в закрытом возке, в котором ее повезли прочь из стольного града, опальная невеста размышляла над словами подруги. Михаил Федорович ее любит? Но почему же тогда допустил, чтобы его любимую отправили в ссылку? Ведь он самодержец! В его руках такая же безграничная власть, какая была у Иоанна Грозного! Вот только Миша имеет иной нрав и позволяет обращаться с собой как с малым отроком.
Выезжая из Москвы, пятидесятник, начальствовавший над стрелецким отрядом, вспоминал потеху на царском дворе: