Порою блажь великая

«Лиланд. Старика Генри угораздило поломаться — от него теперь мало проку — и нам нужен кто-то — но только Стэмпер — чтоб отделаться от профсоюза — деньгами не обидим если думаешь что потянешь… — А дальше — другим почерком, будто кинжалом: — Наверно, ты уже подрос достаточно — и т. д. — А еще ниже, под этим бескомпромиссным диагнозом, начертанным огромными, заглавными буквами — в этом есть нечто очень символичное: воззвание старшего брата заглавными буквами — приписка, изображающая потуги на сердечность: — Пост и скриптум. Ты еще даже не видел мою жену Вивиан малой. Теперь у тебя вроде как есть сестренка».
Наверное, эта последняя строка и разрушила чары. Мысль о том, что мой брат теперь женатик, показалась мне до того нелепой, по-настоящему юмористичной, что вызвала уже искренний смех, и презрение вернуло мужество. «Во как! — фыркнул я и швырнул открытку на заднее сиденье, прямо в зубы призраку прошлого, что ухмылялся из-под своей лесоповальной каски. — Я знаю, кто ты: не что иное, как продукт несварения моего желудка. Кочерыжка, скукожившаяся в моем холодильнике. Недоваренная картошка, съеденная за ужином. Дешевка! В тебе больше силоса, чем силы!»
Но, подобно своему прототипу из Диккенса, призрак моего старшего братца надвинулся со страшным ревом, гремя крепежной цепью, и, страшным голосом выкрикнув «Ты подрос!», столкнул меня с проселка в асфальтовую реку — я по-прежнему смеялся, но теперь не без причины: ирония судьбы, тютелька в тютельку прибытие этого — кавычки открыть — Нечаянного Послания — кавычки закрыть — стало для меня едва ли не первой радостью за многие месяцы. «Гениально! Просить меня вернуться и помочь с бизнесом — как будто мне дела нет, кроме как прыгать по лесам и их бревна пинать!»
Но теперь мне было куда податься.
К полудню я продал свой «фолькс» — ту его часть, которой владел, — получив на пять сотен меньше настоящей цены, а в час уже тащил чемодан Питерса и бумажный пакет со всяким барахлом, извлеченным из бардачка, к автовокзалу, готовый пуститься в путь. Который, по уверению кассира, займет целых три дня.
До отбытия автобуса оставался почти час. Пятнадцать минут я извел на интеллигентское самокопание, после чего, покорившись зову совести, позвонил Питерсу на факультет.
Когда я сказал, что стою на вокзале и жду автобуса до дома, Питерс поначалу не понял:
— Автобус? А с машиной что стряслось? Оставайся на месте — сейчас отпрошусь с семинара и подхвачу.
— Я ценю твою заботу, но не думаю, что у тебя найдется лишних три дня. Даже шесть: туда и обратно…
— Шесть дней куда и обратно? Ли, черт тебя раздери, что происходит? Ты где?
— Минутку…
— Ты впрямь, что ли, на автовокзале? Не прикалываешься?
— Минутку… — Я открыл дверь кабинки и окунул трубку в сиплую симфонию автобусных клаксонов. — Хорошо слышно? — проорал я в микрофон. Меня охватила необыкновенная легкость в теле и в мыслях: от барбитуратно-амфетаминового коктейля я одновременно разомлел и воспрянул, будто с одной стороны меня баюкали, а с другой — трясли за плечо, обращая сон в забористую карусель. — И когда я говорю о доме, Питерс, дружище, — я снова прикрыл дверь и присел на чемодан, — я имею в виду не нашу убогую школярскую обитель, где прошли последние восемь месяцев — и которая, к слову, уже близка к развеянью по ветру, как ты сам убедишься, — нет, я имею в виду Дом! Западное Побережье! Орегон!
После некоторой паузы он спросил, чуть подозрительно:
— Зачем?
— Во имя поисков утраченных корней, — ответил я весело, стараясь разрядить эту его подозрительность. — Возжечь новые огни на пепелищах, изжарить зажиревших овнов.
— Ли, что случилось? — спросил Питерс, теперь скорее участливо, нежели подозрительно. — С катушек слетел? В смысле, что-то не так?
— Ну, во-первых, я сбрил бороду…
— Ли! Хорош дурака валять… — несмотря на мою старательную веселость, я слышал, как и подозрительность, и сочувствие в нем уступали место растревоженной злости — этого-то я и старался избежать. — Просто скажи, черт возьми, почему!
Не такой реакции ждал я от Питерса. Далеко не такой.
Положительно, я в нем разочаровался: он с чего-то так напрягался, когда мне было так кайфово. В тот миг я подумал, как это на него не похоже — докапываться до людей (лишь потом я понял, насколько бредово звучали мои слова) и как чертовски нечестно так вопиюще наплевать на заветы нашей дружбы. У нас были соображения на этот счет. Мы оба сошлись в том, что индивиды, обитающие парой, должны выработать сугубо свою систему, в рамках которой общаться, иначе общение рухнет, как Вавилонская башня. Мужчина вправе ждать от жены, что с ним она будет играть роль Жены — хоть стервозной, хоть прилежной. С любовником она может играть совсем другую роль, но дома, в связке Муж-Жена, не должна фальшивить в своей арии. Не то мы так и будем блуждать, не различая своих и чужих. И за восемь месяцев под одной крышей (и годы — приятельства) с этим моим домашним негриллой, улыбчивым, как рояль, мы обозначили четкие границы, в которых могли спокойно общаться, что-то вроде театральных амплуа: он выступал этаким мудрым, благодушным, основательным Дядюшкой Римусом при интеллектуально-снобоватом племянничке, то есть мне. И в этих рамках, надевая потребные маски, мы могли исповедоваться друг перед другом в самых священных своих тайнах, не стесняясь касаться самых деликатных предметов. Я горой стоял за незыблемость этой манеры общения, даже в чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому попробовал снова.
— Плоды зреют в яблоневых кущах; воздух густеет ароматом теплой мяты и ежевики — и, чу! — я слышу манящий зов земли предков. Кроме того, мне нужно кое-кому отплатить по счетам.
— Дружище… — попробовал он обуздать меня с другого боку, но я взбрыкнул и бросился напролом, и меня было не остановить.
— Нет, послушай! Я получил открытку. Позволь, уж распишу мизансцену — крупными штрихами, ибо скоро посадка на автобус. Но, поверь, картина просто-таки кучерявилась исключительно стильными виньетками — того или иного рода. Я только что вернулся с прогулки по берегу — к дому Моны. Я не стал туда заходить — там была ее чертова сестра… Так или иначе, я вернулся с одного из своих философских променажей «пить или не пить» и, мужественно покашляв, наконец решился «и в смертной схватке с целым морем бед… покончить с ними».  [18]
— Ли, ну не тяни же! Что ты хочешь…
— Просто послушай. Внемли мне! — Я нервно затянулся сигаретой. — Перебивая, ты лишь усложняешь мой слог… — Поблизости послышалась механическая возня. Какой-то пухлый Том Сойер завел пинбольный автомат подле моей стеклянной будки; лампочки истерически замигали, бахвалясь астрономическим счетом, циферки накручивались с прытью пулеметной ленты. Я заторопился. — Я продираюсь сквозь наш взлелеянный бардак. Время — около полудня, чуть меньше. В обители холодно — опять ты оставил открытым этот чертов гараж…
— Блин! Если б я не проветривал, ты бы вовсе с постели не вставал! Так на что ты решился? Что значит «наконец решился»…
— Стоп! Стоп-кадр! Я закрываю дверь, запираю на ключ. Мокрым кухонным полотенцем подтыкаю щель внизу. Проверяю окна, дотошный и загадочный, как кентервильский призрак. Затем открываю на полную кран газовой печки — не перебивай, просто слушай! — открываю все конфорки на этой замызганной — после тебя, кстати — кухонной плите. Вспоминаю про «вечный огонек» в колонке, иду в ванную — и молитвенно преклоняю колени пред дверкой, чтоб задуть огонь (пламя весьма ритуально сквозит из трех форсунок, рисуя ярящийся крест. Ты бы поаплодировал моей невозмутимости: я задерживаю дыхание, и… «Есть, стало быть, на свете божество, устраивающее наши — пффф! — судьбы».  [19]) Затем, довольный содеянным, сбрасываю ботинки. Заметь: джентльмен до самого конца, — и ложусь на кровать, готовый отойти ко сну. Какие сны в том смертном сне…  [20] Далее. Я подумал, что даже Гамлет, Псих Датский, не отказал бы сам себе в последней сигарете. Будь у этого чахлого рохли мое мужество или хотя бы мои сигареты. И вот как раз тогда — нарочно так не подгадать! — едва лишь призрачная длань возникла в маленьком окошке, чтоб бросить в щель открытку, меня домой зовущую… едва открытка та спорхнула на пол… я чиркнул зажигалкой — и все стекла вынесло к чертям.