Европейские поэты Возрождения

* * *
 
 
Ты хочешь знать, Панжас, как здесь твой друг живет?
 
Проснувшись, облачась по всем законам моды,
 
Час размышляет он, как сократить расходы
 
И как долги отдать, а плату взять вперед.
 
 
 
Потом он мечется, он ищет, ловит, ждет,
 
Хранит любезный вид, хоть вспыльчив от природы.
 
Сто раз переберет все выходы и входы.
 
Замыслив двадцать дел, и двух не проведет.
 
 
 
То к папе на поклон, то письма, то доклады,
 
То знатный гость пришел и — рады вы, не рады —
 
Наврет с три короба он всякой чепухи.
 
 
 
Те просят, те кричат, те требуют совета,
 
И это каждый день, и, веришь, нет просвета…
 
Так объясни, Панжас, как я пишу стихи.
 
 
* * *
 
 
Пока мы тратим жизнь, и длится лживый сон,
 
Которым на крючок надежда нас поймала,
 
Пока при дяде я, Панжас — у кардинала,
 
Маньи — там, где велит всесильный Авансон,—
 
 
 
Ты служишь королям, ты счастьем вознесен,
 
И славу Генриха умножил ты немало
 
Той славою, Ронсар, что гений твой венчала
 
За то, что Францию в веках прославил он.
 
 
 
Ты счастлив, друг! А мы среди чужой природы,
 
На чуждом берегу бесплодно тратим годы,
 
Вверяя лишь стихам все, что терзает нас.
 
 
 
Так на чужом пруду, пугая всю округу,
 
Прижавшись крыльями в отчаянье друг к другу,
 
Три лебедя кричат, что бьет их смертный час.
 
 
* * *
 
 
Ты помнишь, мой Лагэ, я собирался в Рим,
 
И ты мне говорил (мы у тебя сидели):
 
«Запомни, Дю Белле, каким ты был доселе,
 
Каким уходишь ты, и воротись таким».
 
 
 
И вот вернулся я — таким же, не другим,
 
Лишь то, что волосы немного поседели,
 
Да чаще хмурю бровь, и дальше стал от цели,
 
И только мучаюсь, все мучаюсь одним.
 
 
 
Одно грызет меня и гложет сожаленье.
 
Не думай, я не вор, не грешен в преступленье,
 
Но сам обрек себя на трехгодичный плен,
 
 
 
Сам обманул себя надеждою напрасной
 
И растерял себя из жажды перемен,
 
Когда уехал в Рим из Франции прекрасной.
 
 
* * *
 
 
Блажен, кто странствовал, подобно Одиссею,
 
В Колхиду парус вел за золотым руном
 
И, мудрый опытом, вернулся в отчий дом
 
Остаток дней земных прожить с родней своею.
 
 
 
Когда же те места я посетить сумею,
 
Где каждый камешек мне с детских лет знаком,
 
Увидеть комнату с уютным камельком,
 
Где целым княжеством, где царством я владею!
 
 
 
За это скромное наследие отцов
 
Я отдал бы весь блеск прославленных дворцов
 
И все их мраморы — за шифер кровли старой,
 
 
 
И весь латинский Тибр, и гордый Палатин
 
За галльский ручеек, за мой Лире один,
 
И весь их шумный Рим — за домик над Луарой.
 
 
* * *
 
 
Я ие люблю Двора, но в Риме я придворный,
 
Свободу я люблю, но должен быть рабом.
 
Люблю я прямоту — льстецам открыл свой дом,
 
Стяжанья враг — служу корыстности позорной;
 
 
 
Не лицемер — учу язык похвал притворный,
 
Чту веру праотцев, но стал ее врагом.
 
Хочу лишь правдой жить, но лгу, как все кругом,
 
Друг добродетели — терплю порок тлетворный;
 
 
 
Покоя жажду я — томлюсь в плену забот,
 
Ищу молчания — меня беседа ждет,
 
К веселью тороплюсь — мне скука ставит сети,—
 
 
 
Я болен, но всегда в карете иль верхом.
 
В мечтах — я музы жрец, на деле — эконом.
 
Ну можно ли, Морель, несчастней быть на свете!
 
 
* * *
 
 
Блажен, кто устоял и низкой лжи в угоду
 
Высокой истине не шел наперекор,
 
Не принуждал перо кропать постыдный вздор,
 
Прислуживаясь к тем, кто делает погоду.
 
 
 
А я таю свой гнев, насилую природу,
 
Чтоб нестерпимых уз не отягчить позор,
 
Не смею вырваться душою на простор
 
И обрести покой иль чувству дать свободу.
 
 
 
Мой каждый шаг стеснен — безропотно молчу.
 
Мне отравляют жизнь, и все ж я не кричу.
 
О, мука все терпеть, лишь кулаки сжимая!
 
 
 
Нет боли тягостней, чем скрытая в кости!
 
Нет мысли пламенней, чем та, что взаперти!
 
И нет страдания сильней, чем скорбь немая!
 
 
* * *
 
 
Когда б я ни пришел, ты, Пьер, твердишь одно:
 
Что, видно, я влюблен, что сохну от ученья,
 
Что книги да любовь — нет худшего мученья,
 
От них круги в глазах и в голове темно.
 
 
 
Но верь, не в книгах суть, и уж совсем смешно,
 
Что ты любовные припутал огорченья,—
 
От службы вся беда, от ней все злоключенья —
 
Мне над конторкою зачахнуть суждено.
 
 
 
С тобой люблю я, Пьер, беседовать, но если
 
Ты хочешь, чтобы я не ерзал, сидя в кресле.
 
Не раздражай меня невежеством своим!
 
 
 
Побрей меня, дружок, завей, а ради скуки
 
Ты б лучше сплетничал, не трогая науки,
 
Про папу и про все, о чем толкует Рим.
 
 
* * *
 
 
Ты Дю Белле чернишь: мол, важничает он.
 
Не ставит ни во что друзей. Опомнись, милый,
 
Ведь я не князь, не граф, не герцог (бог помилуй!)
 
Не титулован я и в сан не возведен.
 
 
 
И честолюбью чужд, и тем не уязвлен,
 
Что не отличен был ни знатностью, ни силой,
 
Зато мой ранг — он мой, и лишь недуг постылый,
 
Лишь естество мое диктует мне закон.
 
 
 
Чтоб сильным угодить, не стану лезть из кожи,
 
Низкопоклонствовать, как требуют вельможи,
 
Как жизнь теперь велит, — забота не моя.
 
 
 
Я уважаю всех, мне интересен каждый.
 
Кто поклонился мне, тому отвечу дважды,
 
Но мне не нужен тот, кому не нужен я.