Европейские поэты Возрождения

  
ПЬЕР РОНСАР
 
СТАНСЫ
 
 
Если мы во храм пойдем,
 
Преклонясь пред алтарем,
 
Мы свершим обряд смиренный,
 
Ибо так велел закон
 
Пилигримам всех времен
 
Восхвалять творца вселенной.
 
 
 
Если мы в постель пойдем,
 
Ночь мы в играх проведем,
 
В ласках неги сокровенной,
 
Ибо так велит закон
 
Всем, кто молод и влюблен,
 
Проводить досуг блаженный.
 
 
 
Но как только захочу
 
К твоему припасть плечу,
 
Иль с груди совлечь покровы,
 
Иль прильнуть к твоим губам,—
 
Как монашка, всем мольбам
 
Ты даешь отпор суровый.
 
 
 
Для чего ж ты сберегла
 
Нежность юного чела,
 
Жар нетронутого тела,—
 
Чтоб женой Плутона стать,
 
Чтоб Харону их отдать
 
У стигийского предела?
 
 
 
Час пробьет, спасенья нет,
 
Губ твоих поблекнет цвет,
 
Ляжешь в землю ты сырую,
 
И тогда я, мертвый сам,
 
Не признаюсь мертвецам,
 
Что любил тебя живую.
 
 
 
Все, чем ныне ты горда,
 
Все истлеет без следа —
 
Щеки, лоб, глаза и губы.
 
Только желтый череп твой
 
Глянет страшной наготой
 
И в гробу оскалит зубы.
 
 
 
Так живи, пока жива,
 
Дай любви ее права,—
 
Но глаза твои так строги!
 
Ты с досады б умерла,
 
Если б только поняла,
 
Что теряют недотроги.
 
 
 
О, постой, о, подожди!
 
Я умру, не уходи!
 
Ты, как лань, бежишь тревожно!..
 
О, позволь руке скользнуть
 
На твою нагую грудь
 
Иль пониже, если можно!
 
 
* * *
 
 
Ко мне, друзья мои, сегодня я пирую!
 
Налей нам, Коридон, кипящую струю.
 
Я буду чествовать красавицу мою,
 
Кассандру иль Мари, — не все ль равно, какую
 
 
 
Но девять раз, друзья, поднимем круговую,—
 
По буквам имени я девять кубков пью.
 
А ты, Белло, прославь причудницу твою,
 
За юную Мадлен прольем струю живую.
 
 
 
Неси на стол цветы, что ты нарвал в саду,
 
Фиалки, лилии, пионы, резеду,—
 
Пусть каждый для себя венок душистый свяжет.
 
 
 
Друзья, обманем смерть и выпьем за любовь!
 
Быть может, завтра нам уж не собраться вновь.
 
Сегодня мы живем, а завтра — кто предскажет?
 
 
* * *
 
 
Ах, чертов этот врач! Опять сюда идет!
 
Он хочет сотый раз увидеть без рубашки
 
Мою любимую, пощупать все: и ляжки,
 
И ту, и эту грудь, и спину, и живот.
 
 
 
Так лечит он ее? Совсем наоборот:
 
Он плут, он голову морочит ей, бедняжке,
 
У всей их братии такие же замашки.
 
Влюбился, может быть, так лучше пусть не в
 
 
 
Ее родители, прошу вас, дорогие,—
 
Совсем расстроил вас недуг моей Марии! —
 
Гоните медика, влюбленную свинью.
 
 
 
Неужто не ясна вам вся его затея?
 
Да ниспошлет господь, чтоб наказать злодея,
 
Ей исцеление, ему — болезнь мою.
 
 
ВЕРЕТЕНО
 
 
Паллады верный друг, наперсник бессловесный,
 
Ступай, веретено, спеши к моей прелестной!
 
Когда соскучится, разлучена со мной,
 
Пусть сядет с прялкою на лесенке входной,
 
Запустит колесо, затяиет песнь, другую,
 
Прядет — и гонит грусть, готовя нить тугую.
 
Прошу, веретено, ей другом верным будь,
 
Я не беру Мари с собою в дальний путь.
 
Ты в руки попадешь ие девственнице праздной,
 
Что предана одной заботе неотвязной:
 
Пред зеркалом менять прическу без конца,
 
Румянясь и белясь для первого глупца,—
 
Нет, скромной девушке, что лишнего не скажет,
 
Весь день прядет иль шьет, клубок мотает, вяжет
 
С двумя сестренками, вставая на заре,
 
Зимой у очага, а летом во дворе.
 
 
 
Мое веретено, ты родом из Вандома,
 
Там люди хвастают, что лень им незнакома,
 
Но верь, тебя в Анжу полюбят, как нигде.
 
Не будешь тосковать, качаясь на гвозде.
 
Нет, алое сукно из этой шерсти нежной
 
Она в недолгий срок соткет рукой прилежной;
 
Так мягко, так легко расстелется оно,
 
Что в праздник сам король наденет то сукно.
 
Идем же, встречено ты будешь, как родное,
 
Веретено, с концов тщедушное, худое,
 
Но станом круглое, с приятной полнотой,
 
Кругом обвитое тесемкой золотой.
 
Друг шерсти, ткани друг, отрада в час разлуки,
 
Певун и домосед, гонитель зимней скуки,
 
Спешим! В Бургейле ждут с зари и до зари.
 
О, как зардеется от радости Мари!
 
Ведь даже малый дар, залог любви нетлепной,
 
Ценней, чем все венцы и скипетры вселенной.
 
 
* * *
 
 
Едва Камена мне источник свой открыла
 
И рвеньем сладостным на подвиг окрылила,
 
Веселье гордое мою согрело кровь
 
И благородную зажгло во мне любовь.
 
Плененный в двадцать лет красавицей беспечной,
 
Задумал я в стихах излить свой жар сердечный,
 
Но, с чувствами язык французский согласив,
 
Увидел, как он груб, неясен, некрасив.
 
Тогда для Франции, для языка родного,
 
Трудиться начал я отважно и сурово.
 
Я множил, воскрешал, изобретал слова —
 
И сотворенное прославила молва.
 
Я, древних изучив, открыл свою дорогу,
 
Порядок фразам дал, разнообразье — слогу,
 
Я строй поэзии нашел — и, волей муз,
 
Как Римлянин и Грек, великим стал Француз.