Европейские поэты Возрождения

СТАРИК ИЗ РЕСТЕЛО
 
 
Но тут старик, наружностью почтенный,
 
Что пребывал на берегу с толпою,
 
На нас уставив взор свой удрученный
 
И трижды покачавши головою,
 
Свой голос подымая дерзновенный,
 
Чтоб нами быть услышан за волною,
 
Со знанием из опыта суровым
 
Напутствовал нас следующим словом:
 
 
 
«О, жажда властвовать, о, суетность пустая
 
Тщеславия, что называем Славой!
 
Обманчивая страсть, что, раздувая,
 
Молва народная равняет с честью правой!
 
Сердца несчастные, что надут тебя, алкая,
 
Какой караешь карою кровавой!
 
На них испытываешь грозности какие,
 
Какие смерти, страхи и стихии!
 
 
 
Души и жизни горестное бремя,
 
Источник тягостей и прелюбодеяний,
 
Пожрательница, признанная всеми,
 
Империй, королевств и состояний:
 
Тебя великою назвало время,
 
Когда достойна ты лишь проклинаний,
 
Тебя вотще назвало Славой дивной,
 
Обманывая тем народ наивный.
 
 
 
Какою новою еще бедою
 
Сразишь ты сих людей и государства?
 
Под именем, прославленным молвою,
 
Какие уготовишь им мытарства?
 
Почто коварной тешишь их мечтою
 
Обресть златые россыпи и царства?
 
Какие обещаешь им событья,
 
Победы, восхваления, открытья?
 
 
 
А ты, о племя, кое безрассудный,
 
Грех совершивший неповиновенья,
 
Не только вертоград оставя чудный,
 
Познать обрек изгнанье и мученья,
 
Но и сменить понудил дивнолюдный
 
(Когда невинно было дней теченье)
 
Век золотой, спокойный и полезный,
 
На войнами гремящий век железный;
 
 
 
Уж если, дань воздав высокомерью,
 
Ты вознеслось фантазией напрасной
 
И грубой силе, что пристала зверю,
 
Дало названье доблести прекрасной,
 
Уж если столь ты предалось безверью,
 
Что жизнь уже не ценишь, еячечасной
 
Достойную заботы, — ведь и Тот
 
Терять ее боялся, кто дает;
 
 
 
То ведь с измаильтянином всегда ты
 
В сраженье многотрудном пребываешь,
 
Что Магомета чтит закон проклятый,
 
Тогда как ты Христов исповедаешь;
 
Его ль земля и грады не богаты,
 
Коль кладов и земель еще алкаешь?
 
Не он ли славится непобедимым,
 
Коль хочешь за победы быть хвалимым?
 
 
 
Но допускаешь ты врага до двери
 
И вдаль стремишься, чтоб найти другого,
 
А королевство древнее потери,
 
Упадок, нищету терпеть готово!
 
Затем лишь, чтобы слава, в лицемерье,
 
За то, что не избрал пути иного,
 
Тебя властителем назвала для утопий
 
Аравий, Индий, Иерсий, Эфиопий!
 
 
 
О, проклят будь, кто в мире сем впервые
 
Приладил парус к дереву сухому!
 
Ты обречен на муки вековые,
 
Коль я закону следую благому!
 
Ни трезвый ум, ни чувствия живые,
 
Ни лира звонкая, чужды греху такому,
 
Тебя за то да не почтят хвалою,
 
Твое же имя да умрет с тобою!
 
 
 
Огонь похитил с неба сын Япета,
 
Чтоб духу человека дать горенье,
 
Огонь, каким была война возгрета,
 
Вражда и смерть (какое заблужденье!).
 
Куда как лучше было бы для света,
 
О Прометей, и меньше ущемленье,
 
Коль статуя твоя бы не узнала
 
Огня страстей высокого накала!
 
 
 
Не испытал бы юноша на горе
 
Отцову колесницу; мглу высоку
 
Великий зодчий с сыном, назвав море
 
Один, другой же славу дав потоку.
 
Ведь нет такого зла, что в тяжком споре
 
Огню, воде, железу, хладу, пёку
 
Не поручило б человечье племя.
 
О, жалкий рок! Неведомое бремя!»
 
 
ОГНИ СВЯТОГО ЭЛЬМА И СМЕРЧ
 
 
Рассказывать тебе о всех опасных
 
Морских делах, что люди и не знают,
 
О всех штормах, внезапных и ужасных,
 
О молниях, что небо зажигают,
 
О черных ливнях, о ночах ненастных,
 
Громах, что ревом воздух разрывают,—
 
Тяжелый труд, к тому же бесполезный,
 
Хоть был бы голос у меня железный.
 
 
 
Я видел случаи, что моряки седые,
 
Чье только в долгом опыте ученье,
 
Поведали как истые, былые,
 
Судя событья только чрез виденье;
 
И кои людям, чьи умы благие
 
Наукам отдавали предпочтенье,
 
Кто видел мира спрятанные тайны,—
 
Предстали ложны и необычайны.
 
 
 
Я близко зрел свечение живое
 
Во время бурь и ветра завываний,
 
Что моряками чтится как Святое
 
Среди ночей кромешных и рыданий.
 
Не меньше поразило нас такое
 
Явление иль чудо, всех нежданней:
 
Воронкой длинной тучи из тумана
 
Заглатывают волны Океана.
 
 
 
Я видел ясно (не был бы терпимым
 
Обман очей), как в воздух подымалось
 
Как будто испаренье с легким дымом
 
И, уносимо ветром, округлялось;
 
И, к Полюсам небесным и незримым
 
Воронкою столь тонкой устремлялось,
 
Что взглядом мы за ней не поспевали
 
И дальних туч материей считали.
 
 
 
Воронка утолщалась постепенно
 
И выше главной мачты вырастала;
 
То жмется, то растянется мгновенно,
 
Когда восплески длинных струй глотала;
 
И волновалась в лад с волною пенной;
 
Вершину ж туча грозная венчала,
 
Все становясь обширней, тяжелее
 
От груза влаги, поглощенной ею.
 
 
 
Как пьявка красная, что вдруг вопьется
 
В губу животного (ее с водою
 
Вобравшего, напившись из колодца),
 
Гасила жаяеду кровию чужою…
 
Сося, все вырастает, раздается,
 
Вдруг поразит безмерной толщиною —
 
Вот так колонна делала могучей
 
Себя с носимой ею черной тучей.
 
 
 
Но вот, уже насытившись по горло,
 
Придаток, в море спущенный, вбирает
 
И по небу, дождя, полет простерла,
 
И высшей влагой низшую питает;
 
Как будто солью глотку ей натерло,
 
Волне волну, что взята, возвращает.
 
Пусть знают книжники любой породы,
 
Какие есть секреты у Природы!
 
 
 
Коль древние б философы, что дали
 
Земель прошли, чтоб их предаться тайнам,
 
Те дива, что я видел, увидали,
 
Доверив паруса ветрам случайным,
 
Какие б нам писанья даровали!
 
О звезд влиянии необычайном,
 
О разных чудах рассказали б живо,
 
И было б все не ложно, а правдиво!