Приют

Собственно говоря, Эдгар все равно узнает о смерти Стеллы, если уже не узнал. Больница большая, люди разговаривают. Страдать он будет мучительно, и нам нужно быть начеку. Как я, как все, кто знал ее, Эдгар не остался равнодушным к красоте Стеллы, но пошел дальше нас, идеализировал ее, потом вынужден был бороться с хаосом страстей, когда созданный им образ стал рушиться. Возможно, он бессознательно стремился воплотить этот образ в своей последней скульптуре, хоть и заявлял, что пытается отбросить традиционное видение, экспериментировать. Мне жаль их обоих, несчастных людей с помраченным рассудком; запертых здесь последние месяцы, корчившихся в своем личном аду, стремясь друг к другу. Мне известно немало подобных пагубных любовных историй, и все они так или иначе приходят к печальному концу.
Я снова взял в привычку возвращаться в кабинет по вечерам. Полицейские пошли мне навстречу, и теперь у меня хранятся все рисунки, какие Эдгар делал со Стеллы в мастерской, и выполненный в огороде набросок. Они странно неуверенны в контурах, в чертах лица и потому обладают какой-то нежностью, тем, что итальянцы называют morbidezza  [5]. Голова тоже у меня. Я отдал обжечь ее и отлить в черной бронзе. Храню я ее в ящике стола. Эдгар так одержимо работал над ней в последние дни на Хорси-стрит, что снимал с нее слой за слоем и она стала миниатюрной. Теперь это только обработанная, красивая, страдальческая головка величиной с мой кулак, но это Стелла. В течение дня я не раз вынимаю головку и любуюсь ею. Так что, как видите, моя Стелла все-таки при мне.
И Эдгар, разумеется, тоже.