Детство Никиты

Никита привстал на стременах, взмахнул плетью,- Клопик от неожиданности шарахнулся в сторону и поскакал собачьим галопом. Вековечно засвистал ветер в ушах. Над широкой степью, над спелыми, кое-где уже сжатыми хлебами, высоко над глиняным обрывом речки - плавал орел. В лощине, у солончакового озерца, кричали чибисы - жалобно, пустынно. "Скачи, скачи, скачи! - думал Никита. Сердце его радостно, сильно билось.- Свисти, свисти, ветер!.. Лети, лети, птица орел!.. Кричи, кричи, чибис,- я счастливее тебя. Ветер да я, ветер да я..." 
ЯРМАРКА В ПЕСТРАВКЕ 
Третий день Василий Никитьевич и матушка ссорились: отцу очень хотелось поехать на ярмарку в Пестравку, матушка же была решительно против этой поездки: 
- В Пестравке прекрасно, мой друг, и без тебя обойдутся. 
- Странно,- отвечал отец, захватывая всею горстью бороду, кусая ее и пожимая плечами,- это очень странно! 
- Ну пусть, мой друг, тебе странно. 
- Нет, это в высшей степени странно! 
- А я еще раз повторяю,- говорила матушка,- что нам новые лошади не нужны: слава богу, выездных - полна конюшня. 
- Пойми наконец, что я еду, чтобы продать эту проклятую кобылу Заремку. 
- Напрасно, Заремка- прекрасная кобыла. 
- Что ты мне говоришь! - Отец расставлял ноги и выпучивал глаза.Заремка кусается и бьет задом. 
- Нет,- твердо отвечала матушка,- Заремка не кусается и не бьет задом. 
- В таком случае,- отец даже расшаркивался,- я прямо заявляю: или эта проклятая кобыла в хозяйстве, или я! 
В конце концов матушка, как и догадывался Никита, предпочла отца. Спор кончился примирением и уступками: кобылу решено было продать, отец же дал честное слово "не тратить сумасшедших денег на ярмарке". 
Чтобы не тратить денег, Василий Никитьевич придумал послать в Пестравку два воза яблок - падалицы - и продать их в развес. 
Никита отпросился ехать на возах вместе с Мишкой Коряшонком. 
С утра начались препятствия. Оказалось, что лошади не были приготовлены, и Мишка Коряшонок залился на пристяжной в табун, который едва виднелся на дымящейся утренним паром низине за прудами. Затем, когда из конюшни вывели рыжую в чулках Заремку и начали чистить ее скребницей, кобыла хватила зубами Сергея Ивановича,- едва не заела. Отец увидел это из окна и в ночном белье побежал в конюшню: 
- Ага, кусается!.. Что, говорил я вам, черти окаянные!.. 
Заремка начала пятиться, садиться, тащила Сергея Ивановича за недоуздок, завизжала, вырвалась и, опустив морду и брыкаясь так, что комья с копыт ее полетели выше каретника, поскакала к табуну. Затем пропал Артем, который должен был ехать с возами. Кинулись искать - оказалось, что он еще со вчерашнего вечера сидит при волостной избе, в клоповке: подошло время платить недоимки, а их у Артема набралось лет за пять неплаченных, поэтому,- где бы он ни находился,- начальство брало его и сажало в клоповку, пока его кто-нибудь не выкупит. 
Василий Никитьевич послал к старосте верхового. Артема выпустили на поруки, и он явился запрягать воза, очень веселый. Воза запрягли, к задней телеге в распялах привязали Заремку. Никита и Мишка Коряшонок сели на переднюю телегу. Артем замахал концами вожжей, воза тронулись... "Чокушка, чокушка",- нарочно, для смеху, закричал Сергей Иванович, указывая на колесо. Артем слез, осмотрел,- чокушки были в порядке. Почесался, покачал головой... Наконец выехали. 
Ехать было очень славно. Подувал ветерок, пахнущий полынью и пшеничной соломой, раскачивал на меже высокие репейники. Со скирдов, стоявших, куда хватал глаз, на ровной степи, поднимался ястреб и медленно уходил в небо. Вдали синел дымок - это у плугарской будки варили кашу. 
Доехав до стана - домика на колесах, Артем остановил лошадь, и он и мальчики пошли к бочке пить прудовую, пахнущую бочкой, полную инфузорий воду. Древний старик, варивший плугарям кашу, подошел к возам, положил руку на нахлестку телеги и сказал, тряся непокрытой головой: 
- Яблочки продавать везете? - Никита подал ему яблоко.- Нет, юнкер, мне жевать нечем. 
Отъехав от стана, встретили четыре цабана; за быками, покачивающимися в ярмах, тащились перевернутые вверх лемехами плуги, шли лохматые, в заскорузлых рубахах плугари - есть кашу. Артем опять остановился и долго расспрашивал - какой будет поворот на Пестравку. 
К полдню ветер затих, и вдали по краю степи заходили волны жара. Вглядываясь, Никита различал в этой волнующей синеве то плывущий дом, то дерево, висевшее над землей, то корабль без мачт. Воза шли. Трещали кузнечики. И вот по степи послышался ровный заливной звон. Заремка заплясала бочком в коновязи, заржала звонко. Артем обернулся и сказал, подмигнув: 
- Наш пылит! 
Скоро мимо возов пролетела тройка с увалистой рысью Лорда Байрона, задиравшего морду, с вислозадыми пристяжными, грызущими землю от злости. В коляске сидел отец в чесучовой поддевке, подбоченясь; борода его летела на две стороны по ветру; поведя веселыми глазами, он крикнул Никите: 
- Хочешь ко мне? - И тройка умчалась, Наконец из-за края степи начали подниматься два купола белой церкви, журавли колодцев, верхушки редких ветел, дымки, крыши, и за степной, глинисто-желтоватой, сверкающей на солнце рекой открылось все село Пестравка, а за -ним на выгоне парусиновые балаганы и темные пятна табунов. 
Воза рысью проехали по зыбкому, над самой водою, мосту, миновали церковную площадь, где в розовом дому, в крайнем окошке, играл толстый поп на скрипке, завернули по выгону к балаганам и стали близ горшечного ряда. 
Никита стоял на телеге и видел: вот заросший от самых глаз черной бородой цыган, в раскрытом на голой груди синем кафтане с серебряными пуговицами, глядит в зубы больной лошаденке, а хилый мужичок, ее хозяин, с удивлением глядит на цыгана. Вот хитрый старичок уговаривает испуганную бабу купить горшок, расписанный травками,- стучит по нему ногтем. "Да мне, батюшка, горшок не такой нужен",- говорит баба. "Ты, красотка, такого горшка - обыщи весь свет - не найдешь". Вот пьяный мужик сердится около лукошка с яйцами и кричит: "Какое это яйцо? Разве это яйцо,- это яйцо щуплое. Вот у нас в Колдыбани - яйцо, у нас в Колдыбани куры по шею в зерне ходят". Вот идут девки в розовых, в желтых кофтах, в пестрых полушалках и сворачивают к парусиновым балаганам, где, перегибаясь через прилавки, кричат продавцы, хватают проходящих: "К нам, к нам, у нас покупали..." Пыль, крик, лошадиное ржанье над ярмаркой. Свистят глиняные свистульки. Повсюду торчат поднятые оглобли возов. Вот, колеся ногами, толкаясь, идет парень в разодранной на плече голубой рубахе и растягивает со всей силой гармонь: "Эх, Дуня, Дуня, Дуня!.."