Новая жизнь. Божественная комедия

XXX
После того как благороднейшая Госпожа отошла от века сего, остался названный город весь словно бы вдовым  [97]и лишенным всего достоинства; и вот я, все еще плача в осиротевшем этом городе, написал старейшинам страны  [98]нечто о состоянии его, взяв началом слова пророка Иеремии, которые гласят: «Quomodo sedet sola civitas…»  [99]Говорю же я это к тому, чтобы иные не удивлялись, отчего привел я его выше как вступление к новому предмету, идущему затем. Если же кто-нибудь захотел бы упрекнуть меня в том, что я не пишу здесь слов, которые следуют за теми, уже приведенными, то оправданием мне служит то, что с самого начала моим замыслом было писать не иначе, как языком народным; вот и вышло бы, что если бы я написал слова, следующие за теми, что приведены, — все латинские, — то было бы это чуждо замыслу моему; подобного же мнения, знаю, держится и мой первый друг, которому я пишу это, то есть что писать это я должен не иначе, как на языке народном.
XXI
После того как глаза мои несколько выплакались и были так истомлены, что не могли уже дать исход грусти моей, я задумал попытаться дать ей исход в нескольких горестных словах; и поэтому я решил сочинить канцону, в которой, печалясь, размышлял бы о Той, из-за кого стала губительницей моей души столь великая скорбь; и я начал тогда канцону, которая начинается: «Устали очи, сердцу сострадая…». А для того чтобы эта канцона, когда дочтут ее до конца, казалась одинокой, словно вдова,  [100]я дам ей подразделенья прежде, нежели напишу ее самое;  [101]и так же отныне буду делать и впредь. Я говорю, что в этой злосчастной канцоне три части: первая есть вступление; во второй я размышляю о Ней; в третьей — я нежно обращаюсь к канцоне. Вторая часть начинается так: «Сияет Беатриче…»; третья так: «Канцона моя горькая…». Первая часть делится на три: в первой — говорю о том, что влечет меня говорить; во второй — говорю, кому хочу я говорить; в третьей — говорю, о ком хочу говорить. Вторая начинается так: «Но помню я…»; третья так: «Хочу в слезах…». Потом, когда говорю: «Сияет Беатриче…» — я размышляю о ней; и этому отдаю я две части: сначала говорю о причине, по которой была она взята; затем говорю, как другие оплакивают ее уход; начинается же эта часть так: «Прекрасную покинув плоть…». Эта часть делится на три: в первой — говорю, кто не оплакивает ее; во второй — говорю, кто оплакивает ее; в третьей — говорю о моем состоянии. Вторая начинается так: «Но скорбь, и воздыханья…»; третья так: «Меня страшат…». Потом, когда говорю: «Канцона моя горькая…» — обращаюсь к этой канцоне, указывая ей, к каким доннам надлежит ей идти и пребывать с ними.
 
 
Устали очи, сердцу сострадая,
 
Влачить тоски непоборимый гнет,
 
Напечатлевший знак на них сурово.
 
И, тяготу свою избыть желая,
 
Что к смерти с каждым днем меня влечет,
 
Хочу я вздохам предоставить слово.
 
Но помню я, что надлежит мне снова,
 
Как в дни, когда мадонна между нас
 
Жила, о донны, — к вам мой стих направить,
 
Его лишь вам представить,
 
Чтоб низкий слух не восприял мой глас;
 
Хочу в слезах пред вами Ту восславить
 
Что на небе укрыла облик свой,
 
Любовь в тоске оставивши со мной.
 
 
 
Сияет Беатриче в небе горнем,
 
Где ангелы вкушают сладость дней;
 
Она для них покинула вас, донны, —
 
Унесена не холодом тлетворным,
 
Не зноем, умерщвляющим людей,
 
Но благостью своей непревзойденной.
 
Ее души, смиреньем напоенной,
 
Вознесся свет к высоким небесам,
 
И возымел желание Зиждитель
 
Призвать в свою обитель
 
Ту, на кого возрадовался сам.
 
И помысел исполнил Повелитель,
 
Зане он видел, что юдоль сия
 
Не постигает благости ея.
 
 
 
Прекрасную покинув плоть, благая
 
Ее душа, всемилости полна,  [102]
 
В пресветлом месте славно пребывает.
 
Кто слез не льет, о Дивной размышляя,
 
Тот сердцем камень, в том душа грязна.
 
Тот благостыни никогда не знает,
 
Тот помыслов высоких не вмещает,
 
Пред тем сокрыт навеки лик ея.
 
Вот отчего не ведал он рыданья!
 
Но скорбь, и воздыханья,
 
И смерти зов, и тягость бытия
 
Изведал тот, навек влача терзанья,
 
Кому душа вещала в некий час,
 
Кем Та была и как ушла от нас.
 
 
 
 
Меня страшат жестокие томленья,
 
Когда приводит мысль на тяжкий ум
 
Ту, по которой сердце так страдает:
 
И я прошу у смерти избавленья
 
И чувствую такую сладость дум,
 
Что тотчас цвет лицо мое меняет.
 
Но лишь мечта желанное являет,
 
Ко мне беда со всех сторон спешит,
 
И я в смятенье мужество теряю
 
И облик вновь меняю,
 
И с глаз людских меня уводит стыд;
 
Но только лишь в сиротстве возрыдаю
 
Пред Беатриче: «Вот тебя уж нет!»
 
Как слышу с выси ласковый ответ.
 
 
 
Унынье слез, неистовство смятенья
 
Так неотступно следуют за мной,
 
Что каждый взор судьбу мою жалеет.
 
Какой мне стала жизнь с того мгновенья,
 
Как отошла мадонна в мир иной,
 
Людской язык поведать не сумеет.
 
Вот отчего, о донны, речь немеет,
 
Когда ищу сказать, как стражду я.
 
Так горько жизнь меня отяготила,
 
Так радости лишила,
 
Что встречные сторонятся меня,
 
Приметив бледность, что мне лик покрыла.
 
Одна мадонна с неба клонит взор,
 
И верю: благ мне будет приговор.
 
 
 
Канцона моя горькая, иди же
 
В слезах туда, где донны и девицы,
 
Кому твои сестрицы
 
Веселие привыкли приносить.
 
Ты ж, чей удел — дитятей скорби быть,
 
Тщись, сирая, в чужой семье ужиться.
 
 
XXXII
После того как сочинена была эта канцона, пришел ко мне некто, кто, соответственно степеням дружбы, приходился мне другом тотчас же следом за первым; и он был столь связан родством с Преславной, что никого ближе у нее не было. И после того как он побеседовал со мной, попросил он меня сочинить ему что-либо для одной донны, которая умерла; при этом он притворствовал в своих словах, чтобы казалось, будто он говорит о другой, которая действительно недавно умерла; я же, заметив, что говорит он только о Благословенной, обещал сделать то, чего хотела от меня его просьба. И вот, пораздумав об этом после, решил я сочинить сонет, в котором я выразил бы некоторую печаль, и отдать его этому моему другу, дабы показалось, что именно для него я его сочинил. И тогда я сочинил сонет, который начинается: «Придите внять стенаниям моим…». В нем две части: в первой — зову верных Любви, дабы они вняли мне; во второй — повествую о моем злосчастном положении. Вторая начинается так: «Когда б они в груди моей…».