Рассказы

Розанов вообще с каждым человеком эротические темы считал за любопытнейшие, поэтому я вполне поняла его особый острый интерес к такому разговору с Распутиным. Ведь чего только про Распутина не говорили: и гипнотизер, и магнетизер, и хлыст, и сатир, и святой, и бесноватый. 
- Хорошо, - сказала я. - Попробую поговорить. 
Обернувшись, встретила два острых, как шпильки, глаза. Распутина видимо, обеспокоила наша тайная беседа с Розановым. 
Задергал плечом и отвернулся. 
Пригласили к столу. 
Меня посадили на угол. Слева - Розанов и Измайлов. Справа - Распутин. 
Кроме нас за столом оказалось еще человек двенадцать гостей: какая-то важного вида старуха, про которую мне шепнули: "Это та, что постоянно при нем". Какой-то озабоченный господин, который торопливо усадил по другую руку Распутина молодую, красивую и очень разряженную ("во всем шикарном") даму с не подходящим к туалету убитым, безнадежным выражением лица. В конце стола поместились какие-то странные музыканты - с гитарой, с гармонией и с бубном, точно на деревенской свадьбе. 
Хозяин подошел к нам, наливая вина и угощая закусками. Я тихонько спросила про красивую даму и музыкантов. 
Музыканты, оказывается, были нужны - Гриша любил иногда поплясать, и именно под их музыку. Эти музыканты и у Юсупова играют. 
- Очень хорошие музыканты. Оригинальные. Вот вы услышите. О красивой даме сказал, что у ее мужа (озабоченного господина) какое-то служебное, очень сложное и неприятное дело, которое только через Распутина можно сделать простым и приемлемым. И вот этот господин водит свою жену всюду, где только можно встретить старца, и подсаживает ее к нему, надеясь, что он когда-нибудь обратит на нее внимание. 
- Уже два месяца старается, а Гриша словно и не видит их. Он ведь странный и упрямый. 
Распутин пил быстро и много и вдруг, нагнувшись ко мне, зашептал: 
- Ты чего же это не пьешь-то? Ты пей. Бог простит. Ты пей. 
- Да я не люблю вина, оттого и не пью. 
Он посмотрел недоверчиво. 
- Пустяки! Ты пей. Я тебе говорю: Бог простит. Бог простит.| Бог тебе многое простит. Пей! 
- Да я же вам говорю, что мне не хочется. Не буду же я насильно пить? 
- О чем он говорит? - зашептал слева Розанов. - Вы заставьте его громче говорить. Переспрашивайте, чтобы громче, а то мне не слышно. 
- Да и слушать нечего. Просто уговаривает вино пить. 
- А вы наводите его на эротику. Господи! Да неужели не умеете повести нить разговора? 
Мне стало смешно. 
- Да не мучьте вы меня! Вот тоже нашли Азефа-провокатора. И чего ради я буду для вас стараться? 
Я отвернулась от Розанова, и два острых распутинских глаза, подстерегая, укололи меня. 
- Так не хочешь пить? Ишь ты какая строптивая. Не пьешь, когда я тебя уговариваю. 
И он быстрым, очевидно привычным, движением тихонько дотронулся до моего плеча. Словно гипнотизер, который хочет направить через прикосновение ток своей воли. 
И это было не случайно. 
По напряженному выражению всего его лица я видела, что он знает, что делает. И я вдруг вспомнила фрейлину Е., ее истерический лепет: "Он положил мне руку на плечо и так властно сказал..." 
Так вот оно что! Гриша работает всегда по определенной программе. Я, удивленно приподняв брови, взглянула на него и спокойно усмехнулась. 
Он судорожно повел плечом и тихо застонал. Отвернулся быстро и сердито, будто совсем навсегда, но сейчас же снова нагнулся. 
- Вот, - сказал, - ты смеешься, а глаза-то у тебя какие - знаешь? Глаза-то у тебя печальные. Слушай, ты мне скажи - мучает он тебя очень? Ну, чего молчишь?.. Э-эх, все мы слезку любим, женскую-то слезку. Понимаешь? Я все знаю. 
Я обрадовалась за Розанова. Очевидно, начиналась эротика. 
- Что же вы такое знаете? - спросила я громко, нарочно, чтобы и он повысил голос, как это многие невольно делают. 
Но он снова заговорил тихо: 
- Как человек человека от любви мучает. И как это надо, мучить-то, все знаю. А вот твоей муки не хочу. Понимаешь? 
- Ничего не слышно! - сердито с левой стороны ворчал Розанов. 
- Подождите, - шепнула я. 
Распутин заговорил снова: 
- Что за кольцо у тебя на руке? Что за камешек? 
- Аметист. 
- Ну, все равно. Протяни мне его тихонько под столом. Я на него дыхну, погрею... Тебе от моей души легче станет. 
Я дала ему кольцо. 
- Ишь, чего ж ты сняла-то? Я бы сам снял. Не понимаешь ты... 
Но я отлично понимала. Оттого я и сняла сама. 
Он, прикрыв рот салфеткой, подышал на кольцо и тихонько надел мне его на палец. 
- Вот когда ты придешь ко мне, я тебе много расскажу, чего ты и не знала. 
- Да ведь я не приду? - сказала я и опять вспомнила фрейлину Е. 
Вот он, Распутин, в своем репертуаре. Этот искусственно-таинственный голос, напряженное лицо, властные слова. Все это, значит, изученный и проверенный прием. Если так, то уж очень это все наивно и просто. Или, может быть, слава его как колдуна, вещуна, кудесника и царского любимца давала испытуемым особое, острое настроение любопытства, страха и желания приобщиться этой жуткой тайне? Мне казалось, будто я рассматривала под микроскопом какую-то жужелицу. Вижу чудовищные мохнатые лапы, гигантскую пасть, но притом прекрасно сознаю, что на самом-то деле это просто маленькое насекомое. 
- Не при-дешь? Нет, придешь. Ты ко мне придешь. 
И он снова тайно и быстро дотронулся до моего плеча. Я спокойно отодвинулась и сказала: 
- Нет, не приду. 
И он снова судорожно повел плечом и застонал. Очевидно, каждый раз (и потом я заметила, что так действительно и было), когда он видел, что сила его, волевой его ток не проникает и отталкивается, он чувствовал физическую муку. И в этом он не притворялся, потому что видно было, как хочет скрыть и эту плечевую судорогу, и свой странный тихий стон. 
Нет, все это не так просто. Черный зверь ревет в нем... Посмотрим... 
5 
- Спросите у него про Вырубову, - шептал Розанов. - Спросите про всех, пусть все расскажет и, главное, погромче. 
Распутин косо, через масленые пряди волос, глянул на Розанова. 
- Чего этот там шепчет? 
Розанов протянул к нему свой бокал. 
- Я чокнуться хотел. 
Чокнулся и Измайлов. 
Распутин сторожко посматривал на них, отводил глаза, и снова.