Зарубежная литература XX века: практические занятия
В понимании импрессионистов внешний мир складывается для человека из бесчисленного количества субъективных впечатлений, а его внутренний мир состоит из множества разнообразных, порой противоположных импульсов, желаний, побуждений. Личность не есть некое раз и навсегда данное «Я». Непрерывно получая импульсы из внешнего мира, человек ежесекундно меняется в своих оценках и ощущениях. Изображение такого по-новому понятого человека требовало отказа от традиционного литературного характера, новых способов, новых приемов повествования.
Творчество Шницлера, таким образом, пришлось не только на хронологический рубеж эпох: и по своим мировоззренческим основам, и по поэтике оно оказалось мостом из века девятнадцатого в век двадцатый.
Жанровый характер произведений Шницлера соответствует его интересу к психологии: в области драматургии он предпочитал форму одноактной пьесы, эпизода. В прозе лучшие произведения Шницлера созданы в жанре психологической новеллы. Своих персонажей он, как правило, помещает в ситуацию выбора, имеющего значение для всей дальнейшей судьбы: выбора между жизнью и смертью, любовью и предательством, честью и бесчестием. Состояние персонажей, мотивы их выбора и сложный путь, ведущий к решению, составляют содержание произведений.
О произведении
Одна из самых показательных новелл Шницлера – «Лейтенант Густль», опубликованная в уважаемой венской газете «Нойе Фрайе Прессе» на исходе 1900 года. Действие происходит в современной автору Вене, в ночь с четвертого на пятое апреля. Главное действующее (или, точнее, бездействующее) лицо – молодой человек двадцати трех – двадцати четырех лет, лейтенант австрийской армии по фамилии Густль. Фабула произведения очень проста: в гардеробе после концерта офицера оскорбил знакомый владелец булочной, после чего молодой человек проводит ночь в размышлениях о том, как ему следует поступить; новелла заканчивается завтраком лейтенанта в кофейне, где он узнает о внезапной смерти его обидчика. Все произведение, таким образом, держится на единственном происшествии – минутной ссоре лейтенанта с булочником, но это как раз то событие, которое ставит главного персонажа в ситуацию выбора: не ответив своевременно на оскорбление, Густль должен либо покончить с собой, либо, смирившись с позором, уволиться из армии. Густль делает выбор в пользу жизни в ущерб чести. Такая трактовка образа офицера стоила Шницлеру его собственного офицерского звания. В Австро-Венгрии армия наряду с династией Габсбургов и католичеством была одним из столпов, на которых держалась империя, и публикация такого произведения была воспринята как пощечина обществу в целом.
Между тем персонаж Шницлера – самый обычный молодой человек, в нем нет ничего от возмущающего спокойствия злодея. Австрийское общество ужаснулось этому образу, потому что увидело в нем себя. Автор представил Густля не единичным, исключительным случаем, но продуктом своей среды, типичным представителем своего общественного слоя и армейской касты. Шницлер достигает эффекта типичности при помощи простого приема: он делает Густля крайне несамостоятельным в своих суждениях, лейтенант постоянно ориентируется на чужие мнения и стремится следовать общепринятым нормам поведения, а потому воспринимается как слепок воспитавшего его общества, как его отражение. («Но я вел себя безукоризненно; полковник тоже говорит, что я поступил совершенно правильно» – характерный для Густля ход рассуждений.) Кроме того, персонажу вспоминаются и другие случаи, когда офицеры вели себя недостойно, а также слышанные когда-то нелестные мнения об армии. Все вместе взятое заставляет думать о характерности истории.
В этом образе поражает пропасть между незначительностью Густля и его высоким мнением о себе. Лейтенант считает себя, человеком особого сорта, пользующимся невероятным успехом у женщин и вызывающим трепет в мужчинах («Чего этот тип уставился на меня? ...Советую вам не корчить такую дерзкую рожу, – иначе я потом в фойе поговорю с вами по-свойски! Сразу отвел глаза!.. До чего все пугаются моего взгляда!.. «У тебя самые красивые глаза, какие я только видела на своем веку», – так мне на днях сказала Штеффи...»). А читатель имеет возможность составить о нем совсем другое представление. Рассуждений лейтенанта на концерте достаточно, чтобы убедиться в его необразованности:
Всего только четверть десятого?.. У меня такое чувство, будто я уже целых три часа торчу здесь. Правду сказать, я к этому непривычен... А что, собственно, исполняют? Надо заглянуть в программу... Оратория – вот оно что! А я-то думал – месса. Таким вещам место только в церкви. Церковь уже тем хороша, что оттуда в любую минуту можно улизнуть. Хоть бы я сидел с краю!
Глупость Густля проявляется в повторении расхожих, не слишком умных мнений, прежде всего достается двум главным объектам ненависти тогдашнего общества: евреям и социалистам. (О кавалере своей любовницы: «Впрочем, он, наверное, еврей! Ну, разумеется, служит в банке, усы черные... И к тому же, говорят, еще и лейтенант запаса! ...если по-прежнему такое множество евреев производят в офицеры – значит, антисемитизму грош цена!»; о докторе прав, которого вызвал на дуэль: «Такая дерзость! Наверно, социалист! Сейчас ведь все крючкотворы – социалисты! Да, теплая компания... Шайка негодяев... Эти люди ведь не способны понять нашего брата, они слишком глупы для этого».)
Не добавляет Густлю симпатий и его исключительно потребительское отношение к окружающим, особенно к женщинам, которых он оценивает, как барышник лошадей. Будущую жену лейтенант представляет только в функции «хорошенькой бабенки» для утех, а пока он не только пользуется чужой любовницей, чтобы не нести расходы по ее содержанию, но и находит эту ситуацию пикантной. Даже посреди ночного кошмара, умирая от ужаса перед необходимостью самоубийства, он представляется себе сердцеедом. И наконец, лейтенант – просто трус. Трусость Густля особенно наглядно проявляется благодаря сложившейся ситуации; но если персонажу его страх становится очевидным только в момент окончательного осознания необходимости самоубийства, читатель с самого начала произведения обнаружит это его неотъемлемое качество.
Густль храбр (с собственной точки зрения, для постороннего взгляда – просто агрессивен) только в отношении лиц, которые слабее его или стоят ниже на социальной лестнице (гражданских лиц, евреев), причем его «храбрость» выражается в стремлении унизить человека. Он не способен отвечать за свои поступки: вину за все происходящее с ним он постоянно перекладывает на других (в том числе и за сложившуюся ситуацию:
...и всему виной этот билет... не будь у меня билета, я не пошел бы на концерт и всего этого не случилось бы... Как же это все получилось? ...ну конечно, у меня разгулялись нервы... как на грех, все одно к одному подобралось – карточный проигрыш, и нескончаемые отговорки Стеффи, и завтрашняя дуэль, и то, что последнее время я совсем не высыпаюсь, и нудная муштра в казарме, – в конце концов всего этого не выдерживаешь...
Лейтенант боится даже посмотреть на часы во время концерта, потому что постоянно страшится выставить себя в смешном свете. Из боязни оказаться не на высоте, уронить свое офицерское достоинство, Густль кидается защищать свою честь по любому поводу с запальчивостью, делающей его смешным. Из-за этого и само понятие чести ставится под сомнение. Во время своих ночных метаний Густль, казалось бы, осознает истинное значение чести как глубоко личной категории: «И даже если он [булочник] решил не говорить об этом... и если этой ночью его хватит удар – все равно, я-то знаю... я знаю... и не такой я человек, чтобы продолжать носить мундир и саблю, когда я опозорен!», но в итоге (узнав, что булочника хватил удар!) предпочитает забыть об этом.
Густль олицетворяет пустоту, ничем не обоснованное высокомерие, отсутствие принципов, аморальность, лживость так называемого лучшего общества. Он слаб, бесхарактерен, а потому жалок и смешон, но этот персонаж – не карикатура. Густль даже вызывает сочувствие, в своей детской растерянности и испуге, в своем беспредельном отчаянии он почти трогателен, его можно понять и как жертву определенного воспитания. Шницлер равно далек и от гротеска, и от морализаторства. Мы даже не можем с уверенностью сказать, какова точка зрения автора на ситуацию: осуждает ли Шницлер Густля за то, что тот не покончил собой из чувства долга, или, может быть, он осуждает такое понятие о чести, которое заставляет офицера почитать себя смертельно оскорбленным из-за незначительного происшествия. Лучше всего к этой новелле подходит сравнение с зеркалом, которое беспристрастно и точно отражает лишь то, что есть, оставляя интерпретацию на волю смотрящего.