Кобзарь

Оренбург, 1850
  
«И станом гибким, и красою…»
 
* * *
 
 
И станом гибким, и красою
 
Пренепорочно-молодою
 
Я старый взор свой веселю.
 
Бывает так, что я смотрю, —
 
И — дивно! — как перед иконой
 
К тебе свою молитву шлю.
 
И жалко, старому, мне станет
 
Твоей девичьей красоты.
 
Что с нею делать будешь ты?
 
На белом свете кто же станет
 
Святым хранителем твоим?
 
Где тот, кто на тебя повеет
 
Отрадой в горести, в беде?
 
Кто охранит тебя, согреет
 
Огнем сердечным? Кто он?
 
Где? Ты сирота. Кто, кроме бога,
 
Тебя согреет хоть немного?
 
Молись же, сердце. Помолюсь
 
И я. Но некое прозренье
 
Вдруг наступает: ясно зренье,
 
И я молитвы не творю,
 
И на тебя я не смотрю.
 
Мне снится: матерью ты стала,
 
И вот передо мной предстало
 
Не в бархате твое дитя…
 
И вянешь ты. А дни летят,
 
Все увлекая за собою.
 
Надежда — скрылась и она,
 
Ты на земле как перст одна.
 
Своей обласкана судьбою
 
Была ты, только и всего,
 
Пока дитя твое росло,
 
Покуда силы набиралось.
 
Оперилось — и ты осталась
 
Стара и немощна. Людей,
 
Людей бездушных умоляешь
 
И Христа ради простираешь
 
У глухо замкнутых дверей
 
Худые руки.
 
Вот так же иногда тобою,
 
Тобою, сердце, молодою,
 
Свой старый взор я веселю.
 
На стан твой гибкий я смотрю,
 
Молитву богу посылаю,
 
Я небо за тебя молю.
 
Молись и ты, моя родная,
 
Пока еще твою судьбу
 
Святое небо не решило.
 
 
Оренбург, 1850
  
«Огни горят, оркестр играет…»
 
* * *
 
 
Огни горят, оркестр играет,
 
Оркестр рыдает, завывает.
 
Алмазом ясным, дорогим
 
Сияют очи молодые,
 
Блестят надежды золотые
 
В очах веселых, — любо и. м,
 
Очам негрешным, молодым.
 
И все хохочут, все смеются,
 
И все танцуют. Только я
 
Гляжу, и слезы тихо льются.
 
О чем, о чем же плачу я?
 
О том, быть может, что тоскливо,
 
Как день дождливый, сиротливый,
 
Минула молодость моя.
 
 
Оренбург, 1850
  
«Неволя, или горе злое…»
 
* * *
 
 
Неволя, или горе злое,
 
Иль пролетевшие года
 
Разбили душу? Иль с душою
 
Я вовсе не жил никогда?
 
А жил с людьми и опаскудил
 
И душу чистую?.. А люди!
 
(Смеются люди без стыда.)
 
Зовут ее и молодою,
 
И непорочной, и святою,
 
Как вздумают… Из вас любой —
 
Мой враг! И лютый! Вы украли
 
И в грязь поганую втоптали
 
Алмаз мой чистый, дорогой —
 
Мою вчера святую душу!
 
А вам смешно! Нехристиане!
 
От вашей грязи я заране
 
И грязным стал, и не узнать,
 
Бывал я чистым пли не был,
 
Когда меня на землю с неба
 
К себе вы взяли и писать
 
Стихи дрянные научили!
 
Вы на дороге положили
 
Тяжелый камень и разбили
 
О камень, господа страшась,
 
Мне сердце, ставшее убогим,
 
А в прошлом чистый мой алмаз!
 
Теперь иду я без дороги,
 
Без троп проторенных… А вы
 
Удивлены, что спотыкаюсь,
 
Что вас и долю проклинаю.
 
И плачу тяжко, и, как вы…
 
Души измученной чуждаюсь,
 
Своей неправедной души!
 
 
Оренбург, 1850
  
«Какого дьявола я трачу…»
 
* * *
 
 
Какого дьявола я трачу
 
Бумаги столько, перья, дни!
 
А то, бывает, и заплачу,
 
Да как еще! Но не одни
 
Дела мирские тут причиной;
 
Я плачу, словно старичина,
 
Который, выпив, слезы льет,
 
Что в мире сиротой живет.
 
 
Оренбург, 1850
  
«Все снится мне: вот под горою…»
 
* * *
 
 
Все снится мне: вот под горою
 
Белеет хатка над водою,
 
В тени под вербами стоит.
 
И все я вижу: дед сидит
 
Совсем седой и забавляет
 
Дитя кудрявое, ласкает
 
Родного внучка своего.
 
Все снится мне: неторопливо
 
Выходит мать., смеясь счастливо,
 
И деда и дитя свое
 
Три раза весело целует,
 
Малютку кормит, и милует,
 
И спать несет; а дед сидит,
 
Тихонько молвит, улыбаясь?
 
«Да где же это доля злая?
 
Печали эти да враги?»
 
И старый шепотом читает,
 
Перекрестившись, Отче наш.
 
Сквозь вербы солнышко сияет
 
И тихо гаснет. День погас,
 
Все смолкло. Помолившись богу,
 
Побрел себе и дед к порогу.
 
 
Оренбург, 1850
  
«Опять настало время злое…»
 
* * *
 
 
Опять настало время злое!..
 
А было доброе такое;
 
Мы собирались расковать
 
Своим невольникам оковы…
 
Но глянь!.. Опять струится кровь
 
Мужичья! Палачи в коронах,
 
Как псы голодные, за кость
 
Грызутся снова.