Кобзарь

 
Слепая
 
 
 
Пойдем скорее!
 
Веди меня!
 
 
 
Оксана
 
 
 
Куда вести?
 
В болото, в лес? Постой, постой!
 
Я поведу тебя в село,
 
Где все бурьяном поросло,
 
Где вместо хат — кресты, могилы,
 
Где поселился друг мой милый
 
В светелке темной и сырой.
 
 
 
Слепая
 
 
 
Пойдем скорее. Бог с тобой!
 
Перекрестися!
 
 
 
Оксана
 
 
 
Я крестилась,
 
Я горько плакала, молилась,
 
Но бог отверг мои кресты,
 
Мои сердечные молитвы.
 
Да, он отверг. А помнишь ты?
 
Нет, ты не помнишь, ты забыла.
 
А я так помню, ты учила
 
Меня, малютку, кровь сосать
 
Да «Отче наш» еще читать.
 
 
 
Слепая
 
 
 
Оксано, боже мой, молись,
 
Ты страшно говоришь!
 
 
 
Оксана
 
 
 
Да, да.
 
Я страшно говорю, так что же?
 
Ты не боялася сидеть
 
Осенней ночью у забора
 
И просидела двадцать лет, —
 
Пойдем опять туда сидеть.
 
Пойдем же, мамо, будем петь,
 
Пока народ не пробудился.
 
И будем петь, как снарядился
 
Казак с ордою воевать,
 
И как покинул он дивчину,
 
И как другую полюбил.
 
Ведь это весело — покинуть
 
В чужой далекой стороне
 
Листок с любистка на огне.
 
 
(Поет тихо.)
 
 
«Плыви, плыви, лодочка, за Дунай;
 
За Дунаем погуляю, молода,
 
С казаками, молодцами мертвыми,
 
С казаками-мертвецами».
 
 
 
 
Чур меня! Чур меня! Чур меня!
 
Пойдем скорее. Ах, постой!
 
Я потеряла башмаки.
 
А башмаки ведь дорогие,
 
Да ноги жгли мне, все равно
 
Мне их не жаль, и босиком
 
Дойдем до гроба…
 
 
(Поет.)
 
 
«Полетела пташечка
 
Через поле в гай,
 
Уронила перышко
 
На тихий Дунай.
 
Плыви, плыви, перышко,
 
Плыви за водой!..» [10]
 
 
 
 
Я все молчала, все молчала,
 
А он шептал и целовал.
 
Сулил манисто с дукачами.
 
Зачем ты не велела брать?
 
Ведь им бы можно удавиться.
 
А знаешь что? Пойдем к реке
 
Купаться просто, и утонем,
 
И будем щуками в воде.
 
И пташкам воля в чистом поле,
 
И пташкам весело летать;
 
А мне так весело в неволе
 
Девичью молодость терять.
 
Я разве грешница какая?
 
Отраву, что ли, я варю?
 
Нет, я не грешница; ты знаешь,
 
Всему я верила, всему!
 
Но кто поверил моей вере?
 
Теперь не то. Летит, летит!
 
Нет, ты не вылетишь, проклятый.
 
Я задушу тебя! Держите —
 
Красный змий! Красный змий!
 
Он рассыплется… Потом…
 
Га! га! га!..
 
И, будто мщение живое,
 
Она с распущенной косой,
 
С ножом в руках, крича, летела
 
И с визгом скрылася в огне.
 
Вдруг крик пронзительный. Вздрогнула
 
Слепая молча и, крестясь:
 
«Аминь, аминь, аминь!» — шептала.
 
И крик сменил протяжный гул,
 
Стена упала, гул ревел
 
И смолк в долине безучастной,
 
Как в глубине души бесстрастной.
 
Пожар, лютея, пламенел.
 
Слепая, бедная, стояла
 
В дыму и пыли снеговой,
 
Она Оксаны дожидала
 
И «со святыми упокой»
 
Невольно с трепетом шептала.
 
И не дождалася слепая
 
Своей Оксаночки; ушла
 
Из погорелого села,
 
Псалом любимый напевая:
 
«Кого, рыдая, призову я
 
Делить тоску, печаль мою?
 
В чужом краю кому, тоскуя,
 
Родную песню пропою?»
 
 
Петербург, 1842
  
ГАМАЛИЯ
 
 
 
«Ой, все нет и нет ни волны, ни ветра
 
От матери-Украины;
 
Там идут ли речи про поход на турок —
 
Не слышно нам на чужбине.
 
Ой, подуй, подуй, ветер, через море
 
Да с казацкого поля,
 
Высуши нам слезы, утоли печали,
 
Облегчи неволю.
 
Ой, взыграй, взыграй синевою, море,
 
Колоти в борт волнами…
 
Лишь мелькают шлыки — то плывут казаки
 
К султану за нами.
 
Ой, боже наш, боже, хоть и не за нами — неси ты их с Украины:
 
Услышим про славу, казацкую славу,
 
Услышим и свет покинем».
 
Вот этак в Скутари казаки стонали,
 
Стонали, бедняги, а слезы лились,
 
Казацкие слезы тоску разжигали…
 
Босфор задрожал — потому не привык
 
К казацкому плачу: вскипел величавый
 
И серую шкуру подернул, как бык,
 
Й дрожь пробежала далеко, далеко,
 
И рев его к синему морю дошел,
 
И море отгрянуло голос Босфора,
 
В Лиман покатило и дальше в просторы,
 
И в Днепр этот голос волной донесло.
 
Загрохотал старик, вскипая,
 
Аж ус от пены побелел:
 
«Ты спишь? Ты слышишь? Сечь родная!»
 
И Луг Великий загудел
 
За Хортицею: «Слышу! Слышу!»
 
И Днепр покрыли челноки,
 
И так запели казаки:
 
«У турчанки — высок терем,
 
Богата светлица.
 
Гей, гей! Море, бей!
 
Выше скал волны взвей! —
 
Едем веселиться!
 
У турчанки-басурманки
 
Дукаты в кармане.
 
Не дукаты считать,
 
Едем вас выручать,
 
Братья христиане!
 
У турчанки — янычары
 
Со своим пашою…
 
Гей, ги! Эй, враги!
 
Свою жизнь береги —
 
Мы смелы душою!»
 
Плывут себе, поют они,
 
А ветер крепчает…
 
Впереди их Гамалия
 
Дубом управляет.
 
Гамалия, водяные
 
Взыграли просторы.
 
Ничего! И лодки скрылись.
 
Одни волны-горы.
 
Спит, дремлет в гареме в раю Византия,
 
И дремлет Скутари. Босфор же не спит,
 
Он, точно безумный, гнет волны крутые,
 
Он сон их встревожить желает, кипит.
 
«Не тебе, Босфору, вступать со мной в ссору! —
 
Шумит ему море. — Я твою красу
 
Песками закрою, коль дойдет до спору.
 
Разве ты не видишь, каких я несу
 
Посланцев к султану?…» Так море сказало.
 
(Любило отважных чубатых славян.)
 
Босфор усмирился. Турчанка дремала.
 
Ленивый, в гареме дремал и султан.
 
И только в Скутари очей не смыкают
 
Казаки-бедняги. Чего они ждут?
 
По-своему богу мольбы посылают,
 
А волны на берег бегут и ревут.
 
«О милый боже Украины!
 
Не дай погибнуть на чужбине
 
В неволе вольным казакам!
 
И тут позор, позор и там —
 
Встать из чужих гробов с повинной,
 
На суд твой праведный прийти,
 
В железах руки принести,
 
В цепях-оковах перед всеми
 
Предстать казакам…»
 
«Жги и бей,
 
Режь нечестивца-басурмана!» —
 
Крик за стеною. Голос чей?
 
Гамалия, глянь, какие
 
Янычары злые!
 
«Режьте! Бейте!» — над Скутари
 
Голос Гамалии.
 
Ревет Скутари, воет яро,
 
Все яростнее пушек рев;
 
Но страха нет у казаков,
 
И покатились янычары.
 
Гамалия по Скутари
 
В пламени гуляет,
 
Сам темницу разбивает,
 
Сам цепи сбивает.
 
«Птицы серые, слетайтесь
 
В родимую стаю!»
 
Встрепенулись соколята,
 
Распрямили плечи,
 
Давным-давно не слыхали
 
Христианской речи.
 
Испугалась ночь глухая,
 
Тот пир наблюдая.
 
Не пугайся, полюбуйся,
 
Наша мать родная!
 
Темно всюду, точно в будни,
 
А праздник не малый:
 
Что ж, не воры у Босфора
 
Едят молча сало
 
Без шашлыка! Осветим пир!
 
До облак из гари —
 
С кораблями, с парусами
 
Пылает Скутари.
 
Византия пробудилась,
 
Глазищами блещет,
 
Плывет своим на подмогу —
 
Зубами скрежещет.
 
Ревет, ярится Византия,
 
Руками берег достает;
 
Достала, гикнула, встает —
 
И — на ножи валится злые.
 
Скутари, словно ад, пылает;
 
Через базары кровь течет,
 
Босфор широкий доливает.
 
Как птиц разбуженная стая,
 
В дыму казачество летает:
 
Никто от хлопцев не уйдет,
 
Их даже пламя не печет!
 
Ломают стены. Золотыми
 
До верху шапки их полны,
 
Ссыпают золото в челны…
 
Горит Скутари. В сизом дыме
 
Казаки сходятся. Сошлись,
 
От жара трубки закурили,
 
На челноки — и понеслись,
 
Меж волн багровых заскользили.
 
Плывут себе как из дому,
 
Будто бы гуляют.
 
И — конечно — запорожцы,
 
Плывя, распевают:
 
«Атаман Гамалия
 
Стал недаром зваться,
 
Собрал он нас и поехал
 
В море прогуляться;.
 
В море прогуляться,
 
Славы добиваться,
 
За свободу наших братьев
 
С турками сражаться.
 
Ой, добрался Гамалия
 
Да самой Скутари,
 
Сидят братья запорожцы,
 
Ожидают кары.
 
Ой, как крикнул Гамалия:
 
«Братья! Будем здравы!
 
Будем здравы, хлебнем славы,
 
Разметем оравы,
 
Рытым бархатом покроем
 
Курени дырявы!»
 
Вылетало Запорожье
 
Жать жито на поле,
 
Жито жали, в копны клали,
 
Дружно запевали:
 
«Слава тебе, Гамалия,
 
На весь мир великий,
 
На весь мир великий,
 
По всей Украине,
 
Что не дал ты запорожцам
 
Пропасть на чужбине!»
 
Плывут они, поют, плывет
 
В челне последнем Гамалия,
 
Своих орлят он стережет;
 
Догнать не смеет Византия
 
Казачьи лодки удалые;
 
Она боится, чтоб Монах
 
Не подпалил Галату снова,
 
Не вызвал чтоб Иван Подкова
 
На поединок на волнах.
 
Встает волна за волною,
 
Солнце на волне горит;
 
Перед ними их родное
 
Море плещет и шумит.
 
Гамалия, вот родные
 
Пред нами просторы…
 
И не видно лодок, только
 
Волн живые горы.