Путь Абая. Том 2

Сеиль умолк на минуту и спросил:
— А вы знаете, как они производят приемку кожи или шерсти?
Дармен усмехнулся и ответил:
— Немного знаем. На твоих глазах обдирают тебя да еще приговаривают: «Доп, шоп можемке! Брак-мрак!»
Сеиль одобрительно усмехнулся.
Вот-вот, именно так! Сейсеке скажет, что кожа, мол, испортилась в дороге, а сам так и норовит шкуру спустить с ямщика. Ему любой повод хорош, лишь бы не платить за подводы. Одна надежда, что все тридцать ямщиков вместе сумеют за себя постоять. Теперь, говорят, они Сейсеке у ворот его дома караулят. Вот какая у нас, жизнь, Абай! И добавил с грустью:
— Говорят: «Вон там золото лежит!» А придешь и медяка нет. Когда бедняк в кабале у богача находится, то ни в степи, ни в городе ему житья нет!
Абай со своими спутниками перекочевал в дом Дамежан. Когда утром гости сидели за чаем, в комнату, приветствуя сидящих, вбежал возбужденный Какитай. Глаза его горели. На улице был сильный мороз, и от сапог жигита шел легкий пар, а густые усы обледенели. Не успел он раздеться, как Абай спросил с нетерпением:
— Был на почте? Письмо есть? Какитай вынул из-за пазухи два конверта.
— Прежде чем ехать на почту, я завернул к Кумашу. — А там их уже, оказывается, получили.
Абай разорвал оба конверта и посмотрел на числа, обозначенные в конце каждого письма.
— Двадцать суток шло, а это двенадцать! — сказал он. — Просил Магаша писать каждую неделю, вот он и писал. А почта задержала, пришли оба вместе.
Абай надел очки и молча начал читать первое письмо. Какитай, Дармен, Баймагамбет и Дамежан сидели затаив дыхание и не сводили глаз с его лица. Письмо заканчивалось стихотворением, в котором Магаш со свойственной ему откровенностью и горячностью изливал свою душу. Прочитав первые строки, Абай тяжело вздохнул:
 
 
Он в недуге лежал, полотна белей,
 
Устремив на меня в упор
 
Потускневший во мраке бессонных ночей
 
И покорный страданию взор.
 
Он казался иссохшим стеблем степным
 
Милый брат мой, сердечный мой.
 
И, рыданья сдержав, я стоял над ним
 
И терзался печалью немой… [125]
 
 
Абай резким движением снял очки. Лицо его побелело от волнения, глаза наполнились слезами. Ровные строчки письма потускнели, буквы словно таяли, расплывались и наконец исчезли с бумаги совсем. Тогда он закрыл лицо ладонями и застыл в безмолвии. Дармен и Какитай, не выдержав, тоже заплакали. Баймагамбет нахмурился и попросил прочитать второе письмо.
Абай с трудом овладел собой и развернул второе письмо. Оно было менее печальным, чем первое. Магаш писал:
«После нашего приезда Абиш-ага почувствовал себя бодрее. И аппетит у него неплохой. Сон стал спокойнее. Мы очень обрадовались, когда нам сказали, что Абиша можно взять из лазарета и продолжать лечение дома. Доктор нас обнадежил, что больной идет на поправку, и мы повезли Абиша в хороший дом к знакомому казаху. Сейчас он со мною вместе живет в доме нашего друга Абсамата, который, оказывается, приходится нам даже дальней родней по матери. У него во дворе мы держим кобылу и лечим Абиша кумысом, а доктор ходит каждый день. Все надежды возлагаем на аллаха!»
Это письмо внесло в душу Абая небольшое успокоение. Некоторые строчки он перечитывал вслух по нескольку раз. В сердцах друзей затеплилась надежда. Абай попросил бумагу и карандаш — он решил немедленно написать Магашу. Какитай принес маленький сундучок из прихожей и, поставив его возле окна, тоже разложил перед собой бумагу. Расположился писать на подоконнике и Дармен.
Как бы в ответ на стихи, которыми Магаш заключил свое печальное письмо, Абай заговорил созвучными строками, раскрывая в них свое встревоженное любящее сердце:
 
 
Я не пишу, а слезы лью.
 
Ты видишь в горести мой дом.
 
Иссякли силы, я стою,
 
Как перед смертным рубежом.
 
Я о себе пишу, аллах,
 
О горе я пишу своем,
 
Ищу забвения в стихах. [126]
 
 
Излив свое горе в стихах, Абай переходил к прозе, вновь говоря о своей неизбывной тоске, и опять, захваченный лирическим потоком, возвращался к стихам. Тревога сменяла надежду, надежда — тревогу. То мрачное отчаяние, то робкое просветление. Абай метался, как больной лихорадкой, в груди которого то пылает огонь, то леденеет кровь. Это смятение чувств как бы само собой изливалось в размеренных строках:
 
 
То надежда придет,
 
То тоска нападет.
 
Нужных слов не найду,
 
В мыслях полный разброд.
 
…Дух и тело лечи,
 
Отвечай, не молчи,
 
Как он там — я боюсь —
 
Не ошиблись врачи!
 
Хорошо, что с тобой
 
Твой племянник родной.
 
Услужить ему рад
 
Я услугой любой. [127]
 
 
Слова привета родным и друзьям вплетались в строки стихов, посвященных Абишу. Понимая, что переживал у постели больного брата Магаш, Абай обратился к молодому поэту с теплой заботой:
 
 
Песнь твоя с мукою схожа,
 
Болью она рождена.
 
Мне объясни — отчего же
 
Сам ты лишился сна? [128]
 
 
Абай изливал в письме свое душевное волнение, задавая неведомому вопросы, проникнутые страстной печалью, и зная, что никто ему не ответит. Дармен, писавший Магашу, тоже невольно, сам того не замечая, переходил к стихам, рассказывая о том, что он видел и пережил сегодня утром.
 
 
На письма глянул Абай-ага
 
И взял их молча, суров и строг.
 
Я видел, как задрожала рука,
 
Когда развернул он первый листок.
 
Абай дочитал письмо до конца,
 
Скупые слезы вытер платком…
 
Кто может измерить горе отца,
 
Чей сын страдает в краю чужом?
 
Мы вместе второе письмо прочли —
 
И искры надежды в сердцах зажглись…
 
О, если б молитвы помочь могли,
 
И пожеланья друзей сбылись! [129]
 
 
Абай посоветовал своим молодым друзьям написать в Алма-Ату такие письма, которые вселили бы бодрость в Абиша, развлекли его, развеяли угнетенное настроение. Больному, прикованному к постели, дорога каждая, пусть самая скупая, весточка, отвлекающая мысли от болезни. Тогда Какитай и Дармен написали большие послания самому Абишу, рассказав в них об аульном житье-бытье, о семейных новостях и о забавных приключениях, якобы случившихся с ними в дороге. К полудню несколько писем было приготовлено к отправке на почту.
4
Небольшой город с утопающими в садах одноэтажными деревянными домами вольно раскинулся у подножья большой горы. За ровной долиной, что лежала между городом и этой горою, близ дороги, ведущей к ущелью, в тенистом плодовом саду расположился военный лазарет. Два ряда длинных больничных корпусов были обнесены высокой оградой. Летом здесь густо зеленела сочная трава и пышно распускались яркие цветы.