Однажды, вдруг, когда-нибудь…
Подошел Грант.
— Волнуешься?
— Ты что, не знаешь меня, Грантик? Когда это я волновался?
— Прости, я запамятовал: ты же у нас железный. Стена — не человек…
Банально народ мыслит: что Валерия, что Грант… А может, Александр Павлович и вправду производит такое впечатление?…
— При чем здесь стена? Все отлажено…
— А коли так, у меня для тебя сюрприз.
Опять сюрприз! Что они все, сговорились?
— Накануне работы? Окстись, Грант…
— Приятный, Саша, приятный. Вон, смотри… — он указал куда-то за спину Александру Павловичу.
Тот обернулся: позади стояла Наташа.
В том же школьном платьице, в переднике, с галстуком, с тем же портфелем — она виновато смотрела на Александра Павловича, а он неожиданно для себя шагнул к девочке, взял ее за плечи:
— Ты пришла… Молодчина…
— Я вам принесла, вот… — сказала она и протянула руку. На ее раскрытой ладошке лежала маленькая — десять миллиметров на двадцать — металлическая пластинка с напаянной на нее схемой. — Я ее нашла. На полу. Возьмите…
Александр Павлович посмотрел на Наташу и вдруг увидел — как и тогда, в Загорске, у Валерии! — что глаза у девочки тоже черные, непрозрачные, глубокие, и два крохотных солнца качались в них. Только, конечно, это были никакие не солнца, а обыкновенные тысячесвечовые голые лампы, вкрученные в патроны на стене у форганга.
И в это время в зале погас свет и заиграла музыка.
Грант тронул Александра Павловича за плечо:
— Я тебя объявляю, Саша.
— Иду!
Александр Павлович взял Наташину руку, сжал ее в кулак — вместе с пластинкой. Сказал:
— Дождись меня. Только непременно. Я скоро. Отбросил в стороны тяжелые бархатные половинки занавеса и ушел делать чудеса.
