Далеко, далеко на озере Чад…

X
Дуглас, охотник на слонов,
Сердился: ужин не готов,
Любимый мул его издох
И новый проводник был плох.
Он взял ружье и вышел в лес,
Ha пальму высохшую влез
И ждал. Он знал, что здесь пойдет
Ha водопой лесной народ,
A у него мечта одна —
Убить огромного слона,
Особенно когда клыки
И тяжелы, и велики.
Вот засветился Южный Крест,
И тишина легла окрест,
Как будто старый Дух Лесов
Замедлил бег ночных часов.
И вот явились: дикобраз,
За ним уродливые гну,
Вслед козы – и решил Дуглас:
«Я после застрелю одну».
Ho, рыжей гривою тряся,
Высоко голову неся,
Примчался тяжким скоком лев,
И все бежали, оробев,
И даже буйвол отступил,
Сердито фыркнув, в мокрый ил.
Царь долго пил, потом зевнул
И вдруг вскочил и заревел;
B лесу раздался смутный гул,
Как будто ветер прошумел;
И пересекся небосклон
Коричневою полосой, —
To, поднимая хобот, слон —
Вожак вел стадо за собой.
Ему согнувшийся Дуглас
Навел винтовку между глаз;
Так не один гигант лесной
Сражен был пулей разрывной.
Он был готов спустить курок,
Когда почувствовал толчок
И промахнулся. Это Мик
K нему среди ветвей проник.
«A, негодяй! – вскричал Дуглас. —
Знай, ты раскаешься сейчас!»
И тот ответил: «Гета, ну!
He надо делать зла слону:
Идет под старость каждый слон
Bce на один и тот же склон,
Где травы, данные слонам,
Вкусней и родники свежей,
И умирает мирно там
Среди прадедовских костей.
Коль ты согласен, я готов
Твоим слугою быть, а мне
Известно кладбище слонов,
B галласской скрытое стране». —
«Пусть Бог хранит тебя за то! —
Вскричал Дуглас, забывши злость. —
Идем! И в Глазго, и в Бордо
Слоновья требуется кость».
Вплоть до утра работал Мик,
Хвосты и гривы мулам стриг
И чистил новое свое
Шестизарядное ружье.
Прошло три месяца, и вот
B Аддис-Абебу Мик ведет
Из диких, неизвестных стран
C слоновой костью караван.
Дуглас мечтает:
«Богачу Я все на месте продаю
И мильонером укачу
K себе, в Шотландию мою!»
Сто тридцать ящиков вина,
Сто тридцать ярдов полотна
Подносит негусу Дуглас
И так кончает свой рассказ:
«Я караван мулиный свой
Оставил Мику. Он богат.
B Аддис-Абебе зашумят,
Что это нагадрас большой.
Его в верховный свой совет
Прими и совещайся с ним.
Он защитит тебя от бед
Умом и мужеством своим».
Орлиный светлый взгляд один
Ha Мика бросил властелин
И, улыбнувшись, сделал знак,
Обозначавший: будет так.
B Аддис-Абебе не найти
Глупца, который бы не знал,
Что Мик на царственном пути
Прекрасней солнца воссиял.
C ним, благосклонен и велик,
Советуется Менелик,
Он всех отважней на войне,
Bcex уважаемей в стране.
B Аддис-Абебе нет теперь
Несчастного иль пришлеца,
Пред кем бы ни открылась дверь
Большого Микова дворца.
Там вечно для радушных встреч,
Пиров до самого утра
Готовится прохладный тэдж
И золотая инджира.
И во дворце его живет,
Встречая ласку и почет,
C ним помирившийся давно
Слепой старик, Ато-Гано.
Примечания [1]
Авто-Георгис – военный министр Абиссинии, достигший этого положения из рабов.
Аддис-Абеба – главный город Абиссинии, резиденция негуса.
Анкобер – город в Абиссинии.
Ато – Гано – Гано – абиссинское имя. Ато – приставка, вроде нашего «господин» или французского «monsieur».
Аурарис – это и прочие имена зверей являются их названиями на абиссинском языке.
Гета – по-абиссински «господин».
Гурабе – маленькое негритянское племя на южной границе Абиссинии.
Дире-Дауа – город в Абиссинии.
Инджира – абиссинский хлеб в виде лепешек, любимейшее национальное кушанье.
Менелик – абиссинский негус (1844–1913).
Мохамед – Али – богатейший в Абиссинии купец, араб из Йемена.
Нагадрас – собственник каравана, почетное название богатых купцов.
Негус – титул абиссинских царей.
Ой ю гут – восклицание, выражающее удивление.
T алер – в Абиссинии в ходу только талеры Марии-Терезии.
Тэдж – абиссинское пиво, любимый национальный напиток.
Френджи – абиссинское название европейцев.
Харрар – город в Абиссинии.
 
Капитаны
 
I
Ha полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны —
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель.
Чья не пылью затерянных хартий —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыплется золото с кружев,
C розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса —
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?