Поэзия Серебряного века (Сборник)
* * *В моей душе не громоздятся горы,Но в тишине ее равнинНеистовства безумной ФеодорыИ чернота чумных годин.Она сильна, как радуги крутыеНа дереве кладбищенских крестов.Она страшна, как темная Россия,Россия изуверов и хлыстов.Зачем же я в своей тоске двуликойЛюбуюсь на ее красу?Зачем же я с такой любовью дикойТак бережно ее несу?* * *Не надо солнца, не надо свободы,Движенье мира останови.Верни, верни мне черные годыМоей позорной, жалкой любви.Тяжелый лес, как черное платье,Слепит мне кожу своею мглой,Всем простить и все раздать —Я не мечтал о жизни другой.Я знаю, Боже, что значит времяИ шум морей Твоих в крови.Верни мне, верни мне ужасное бремяМоей полоумной любви.* * *Сергею Есенину
Был тихий день и плыли мы в тумане.Я отроду не видел этих мест.В последний раз на крест взглянул в РязаниИ с этих пор я не гляжу на крест.Тяжелый сон мне сдавливает горлоИ на груди как будто море гор,Я вижу: надо мною ночь простерлаСвой удручающий простор.Сергей Третьяков
(1892–1939)Начало литературной деятельности Сергея Михайловича Третьякова тесно связано с московскими эгофутуристами. Его первые стихи опубликованы в альманахах группы “Мезонин поэзии”. Там же подготовлена его первая книга, вышедшая лишь несколько лет спустя на Дальнем Востоке (1919), куда Третьяков уехал, скрываясь от призыва в армию. Во Владивостоке он вместе с Асеевым и другими футуристами создал группу “Творчество”, ориентированную на революционную тематику. Поэзии Третьякова свойственны экспериментальность, схематизм, лаконизм. В поздних его стихах чувствуется подчеркнутый антиэстетизм.
В 1922 г. он возвращается в Москву, сближается с Маяковским и принимает активное участие в разработке теоретической программы ЛЕФа. Это изменяет направленность его творчества. В частности, пропагандируемая им “литература факта” ведет его к работе над агитстихами и пьесами для театра Пролеткульта. В дальнейшем Третьяков переключается на прозу: пишет очерки, киносценарии, путевые заметки. В конце 1930-х годов он был незаконно репрессирован.
ПервоснегГород в нижнем белье.Мелки положены на подоконники.Хрупкие листья червонцами на горностаевое боа.Коньки в шкафу зазвякали.Голубь извне к стеклу жмется.А глаза у него морозно-оранжевые.Восковая свечаСо святыми упокой!Кадило воздух проломило.Вместо лиц платки носовые.Шарят горбатые люди.Исайя ликуй!Пей, пей, пена перельется!Полем пахнет.ВеерВея Пестрея,В крае СтрадаяПьяных В павлиньих кружанах,Маев, Тепло горностаевПойте Раскройте, закройте,Явно Чтоб плавноПейте На флейтеЮно Разбрызгались луны,Яд! Что в окнах плескучих стоят.* * *Зафонарело слишком скоро.Октябрь взошел на календарь.Иду в чуть-чуть холодный городИ примороженную гарь.Там у корней восьмиэтажийЯ буду стынуть у витринИ мелкий стрекот экипажейМне отстучит стихи былин.Я буду схватывать, как ветер,Мельканья взглядов и ресниц,А провода спрядутся в сетиСтально-дрожащих верениц.Мне будут щелкать в глаз рекламыСвои названья и цветаИ в смене шороха и гамаРодится новая мечта.И врежется лицо шофера,И присталь взора без огня,И дрожь беззвучного опора,Чуть не задевшая меня.* * *Мы строим клетчатый бетонный остов.С паучьей ловкостью сплетаем рельсы.Усните, слабые, в земле погостов,И око сильного взглянуть осмелься!Мы стекла льдистые отлили окнам,В земле и в воздухе мы тянет провод.Здесь дым спиралится девичьим локоном.Быть островзглядными – наш первый довод.Нам – день сегодняшний, а вам – вчерашний.Нам – своеволие, момент момента,Мы режем лопасти, взвиваем башни,Под нами нервная стальная лента.Швыряем на землю былые вычески.Бугристый череп наш – на гребне мига.Нам будет музыкой звяк металлический,А капельмейстером – хотенье сдвига.В висках обтянутых – толчки артерий…Инстинкт движения… Скрутились спицы…Все ритмы вдребезги… И настежь двери…И настоящее уже лишь снится. —ЛифтВы в темноте читаете, как кошка,Мельчайший шрифт.Отвесна наша общая дорожка,Певун-лифт.Нас двое здесь в чуланчике подвижном.Сыграем флирт!Не бойтесь взглядом обиженнымВенка из мирт.Ведь, знаете, в любовь играют дети!Ах, боже мой!Совсем забыл, что Ваш этаж – третий,А мой – восьмой.