Поэзия Серебряного века (Сборник)

* * *
 
 
Вечер. Тени.
 
Сени. Лени.
 
Мы сидели, вечер пья.
 
В каждом глазе – бег оленя,
 
В каждом взоре – лет копья.
 
И когда на закате кипела вселенская ярь,
 
Из лавчонки вылетел мальчонка,
 
Провожаемый возгласом: “Жарь!”
 
И скорее справа, чем правый,
 
Я был более слово, чем слева.
 
 
<1908>
 
Заклятие смехом
 Ор. № 2 
 
 
О, рассмейтесь, смехачи!
 
О, засмейтесь, смехачи!
 
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
 
О, засмейтесь усмеяльно!
 
О, рассмешищ надсмеяльных – смех усмейных смехачей!
 
О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!
 
Смейево, смейево,
 
Усмей, осмей, смешики, смешики,
 
Смеюнчики, смеюнчики.
 
О, рассмейтесь, смехачи!
 
О, засмейтесь, смехачи!
 
 
(1908–1909)
 
* * *
 Ор. № 13 
 
 
Бобэо би пелись губы
 
Вээо ми пелись взоры
 
Пиээ о пелись брови
 
Лиээ эй пелся облик
 
Гзи-гзи-гзэ о пелась цепь
 
Так на холсте каких-то соответствий
 
Вне протяжения жило Лицо.
 
 
(1908–1909)
 
* * *
 
 
Мои глаза бредут, как осень,
 
По лиц чужим полям,
 
Но я хочу сказать вам – мира осям:
 
“Не позволям”.
 
Хотел бы шляхтичем на сейме,
 
Руку положив на рукоятку сабли,
 
Тому, отсвет желаний чей мы,
 
Крикнуть, чтоб узы воль ослабли.
 
Так ясновельможный пан Сапега,
 
В гневе изумленном возрастая,
 
Видит, как на плечо белее снега
 
Меха надеты горностая.
 
И падает, шатаясь, пан
 
На обагренный свой жупан…
 
 
<1911>
 
* * *
 
 
Когда над полем зеленеет
 
Стеклянный вечер, след зари,
 
И небо, бледное вдали,
 
Вблизи задумчиво синеет,
 
Когда широкая зола
 
Угасшего кострища
 
Над входом в звездное кладбище
 
Огня ворота возвела, —
 
Тогда на белую свечу,
 
Мчась по текучему лучу,
 
Летит без воли мотылек.
 
Он грудью пламени коснется,
 
В волне огнистой окунется,
 
Гляди, гляди, и мертвый лег.
 
 
1911–1912
 
Из СТИХОТВОРЕНИЯ
“Конь Пржевальского”
 (Отрывок) 
 
 
У колодца расколоться
 
Так хотела бы вода,
 
Что в болотце с позолотцей
 
Отразились повода.
 
Мчась, как узкая змея,
 
Так хотела бы струя,
 
Так хотела бы водица
 
Убегать и расходиться,
 
Чтоб, ценой работы добыты,
 
Зеленее стали чёботы, [165]
 
Черноглазые, ея.
 
Шепот, ропот, неги стон,
 
Краска темная стыда,
 
Окна, избы с трех сторон,
 
Воют сытые стада.
 
В коромысле есть цветочек,
 
А на речке синей челн.
 
“На, возьми другой платочек,
 
Кошелек мой туго полн”. —
 
“Кто он, кто он, что он хочет?
 
Руки дики и грубы!
 
Надо мною ли хохочет
 
Близко тятькиной избы?
 
Или? Или я отвечу
 
Чернооку молодцу, —
 
О, сомнений быстрых вече, —
 
Что пожалуюсь отцу?
 
Ах, юдоль моя гореть!”
 
Но зачем устами ищем
 
Пыль, гонимую кладбищем,
 
Знойным пламенем стереть?
 
 
 
И в этот миг к пределам горшим
 
Летел я, сумрачный, как коршун.
 
Воззреньем старческим глядя
 
на вид земных шумих,
 
Тогда в тот миг увидел их.
 
 
(1912)
 
* * *
 
 
Когда умирают кони – дышат,
 
Когда умирают травы – сохнут,
 
Когда умирают солнца – они гаснут,
 
Когда умирают люди – поют песни.
 
 
(1912)
 
* * *
 
 
Свобода приходит нагая,
 
Бросая на сердце цветы,
 
И мы, с нею в ногу шагая,
 
Беседуем с небом на «ты».
 
Мы, воины, строго ударим
 
Рукой по суровым щитам:
 
Да будет народ государем,
 
Всегда, навсегда, здесь и там!
 
Пусть девы споют у оконца,
 
Меж песен о древнем походе,
 
О верноподданном Солнца —
 
Самодержавном народе.
 
 
Апрель 1917
 
Я и Россия
 
 
Россия тысячам тысяч свободу дала.
 
Милое дело! Долго будут помнить про это.
 
А я снял рубаху,
 
И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,
 
Каждая скважина
 
Города тела
 
Вывесила ковры и кумачовые ткани.
 
Гражданки и граждане
 
Меня – государства
 
Тысячеоконных кудрей толпились у окон.
 
Ольги и Игори,
 
Не по заказу
 
Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу.
 
Пала темница рубашки!
 
А я просто снял рубашку —
 
Дал солнце народам Меня!
 
Голый стоял около моря.
 
Так я дарил народам свободу,
 
Толпам загара.
 
 
1921