Поэзия Серебряного века (Сборник)

* * *
 
 
Звенели, пели. Грязное сукно,
 
И свечи тают. “Ваша тройка бита.
 
Позвольте красненькую. За напиток
 
Не беспокойтесь”. И опять вино,
 
 
 
И снова звон. Ложится синий дым.
 
Все тонет – золото, окно и люди,
 
И белый снег. По улицам ночным
 
Пойдем, мой друг, и этот дом забудем.
 
 
 
И мы выходим. Только я один,
 
И ветер воет, пароходы вторят.
 
Нет, я не Байрон, и не арлекин,
 
Что делать мне с тобою, сердце-море?
 
 
 
Пойдем, пойдем… Ни денег, ни вина.
 
Ты видишь небо, и метель, и трубы?
 
Ты Музу видишь, и уже она
 
Оледеневшие целует губы.
 
 
1916
 
Воробьевы горы
 
 
Звенит гармоника. Летят качели.
 
“Не шей мне, матерь, красный сарафан”.
 
Я не хочу вина. И так я пьян.
 
Я песню слушаю под тенью ели.
 
 
 
Я вижу город в голубой купели,
 
Там белый Кремль – замоскворецкий стан,
 
Дым, колокольни, стены, царь-Иван,
 
Да розы и чахотка на панели.
 
 
 
Мне грустно, друг. Поговори со мной.
 
В твоей России холодно весной,
 
Твоя лазурь стирается и вянет.
 
 
 
Лежит Москва. И смертная печаль
 
Здесь семечки лущит, да песню тянет,
 
И плечи кутает в цветную шаль.
 
 
1917
 
По Марсову полю [118]
 
 
Сияла ночь. Не будем вспоминать
 
Звезды, любви, – всего, что прежде было.
 
Пылали дымные костры, и гладь
 
Пустого поля искрилась и стыла.
 
 
 
Сияла ночь. Налево над рекой
 
Остановился мост ракетой белой.
 
О чем нам говорить? Пойдем со мной,
 
По рюмке коньяку, да и за дело.
 
 
 
Сияла ночь. А может быть, и день,
 
И, может быть, февраль был лучше мая,
 
И заметенная, в снегу, сирень,
 
Быть может, шелестела, расцветая,
 
 
 
Но было холодно. И лик луны
 
Насмешливо смотрел и хмурил брови.
 
“Я вас любил… И как я ждал весны,
 
И роз, и утешений, и любови!”
 
 
 
Ночь холодней и тише при луне.
 
“Я вас любил. Любовь еще, быть может…”
 
– Несчастный друг! Поверьте мне,
 
Вам только пистолет поможет.
 
 
1918
 
* * *
 
 
Когда, в предсмертной нежности слабея,
 
Как стон плывущей головы,
 
Умолкнет голос бедного Орфея
 
На голубых волнах Невы,
 
 
 
Когда, открывшись италийским далям,
 
Все небо станет голубеть,
 
И девять Муз под траурным вуалем
 
Придут на набережной петь,
 
 
 
Там, за рекой, пройдя свою дорогу
 
И робко стоя у ворот,
 
Там, на суде, – что я отвечу Богу,
 
Когда настанет мой черед?
 
 
1919
 
* * *
 
 
По широким мостам… Но ведь мы все равно не успеем,
 
Эта вьюга мешает, ведь мы заблудились в пути.
 
По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям
 
Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.
 
 
 
Просыпаясь дымит и вздыхает тревожно столица.
 
Рестораны распахнуты. Стынет дыханье в груди.
 
Отчего мне так страшно? Иль, может быть, все это снится,
 
Ничего нет в прошедшем, и нет ничего впереди?
 
 
 
Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то,
 
Но как скошены ноги, я больше бежать не могу.
 
О, еще б хоть минуту! И щелкнул курок пистолета,
 
Все погибло, все кончено… Видишь ты, – кровь на снегу.
 
 
 
Тишина. Тишина. Поднимается солнце. Ни слова.
 
Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.
 
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,
 
Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.
 
 
1921
 
* * *
 
 
Ни с кем не говори. Не пей вина.
 
Оставь свой дом. Оставь жену и брата.
 
Оставь людей. Твоя душа должна
 
Почувствовать – к былому нет возврата.
 
 
 
Былое надо разлюбить. Потом
 
Настанет время разлюбить природу,
 
И быть все безразличней, – день за днем,
 
Неделю за неделей, год от году.
 
 
 
И медленно умрут твои мечты.
 
И будет тьма кругом. И в жизни новой
 
Отчетливо тогда увидишь ты
 
Крест деревянный и венок терновый.
 
 
(1923)
 
  
Георгий Иванов
 
(1894–1958)
Георгий Владимирович Иванов – поэт, прозаик, критик, мемуарист, переводчик. В 1910-х гг. примыкал к акмеистам. В ранних его стихах преобладают мотивы грусти, поэтизация старины, религиозные настроения. В 1922 г. Иванов вместе с молодой поэтессой Ириной Одоевцевой, ставшей его женой, покинул Россию.
Зрелая поэзия Иванова, обретя цельность художественных форм, отразила трагическое мироощущение человека XX века, изведавшего горький опыт изгнанничества. Наиболее значительные его произведения были созданы в эмиграции. Умер в доме престарелых в Йере, недалеко от Ниццы.
* * *
 
 
Беспокойно сегодня мое одиночество —
 
У портрета стою – и томит тишина.
 
Мой прапрадед Василий – не вспомню я отчества —
 
Как живой, прямо в душу – глядит с полотна.
 
 
 
Темно-синий камзол отставного военного,
 
Арапчонок у ног и турецкий кальян.
 
В закорузлой руке – серебристого пенного
 
Круглый ковш. Только видно, помещик не пьян.
 
 
 
Хмурит брови седые над взорами карими,
 
Опустились морщины у темного рта.
 
Эта грудь, уцелев под столькими ударами
 
Неприятельских шашек, – тоской налита.
 
 
 
Что ж? На старости лет с сыновьями не справиться,
 
Иль плечам тяжелы прожитые года,
 
Иль до смерти мила крепостная красавица,
 
Что завистник-сосед не продаст никогда?
 
 
 
Нет, иное томит. Как сквозь полог затученный
 
Прорезается белое пламя луны, —
 
Тихий призрак встает в подземелье замученной
 
Неповинной страдалицы – первой жены.
 
 
 
Не избыть этой муки в разгуле неистовом,
 
Не залить угрызения влагой хмельной…
 
Запершись в кабинете, покончил бы выстрелом
 
С невеселою жизнью, – да в небе темно.
 
 
 
И теперь, заклейменный семейным преданием,
 
Как живой, как живой, он глядит с полотна,
 
Точно нету прощенья его злодеяниям,
 
И загробная жизнь, как земная, – черна.