Поэзия Серебряного века (Сборник)

* * *
 
 
Снег – в вычернь севшая, слезеющая мякоть.
 
Куст – почкой вспухнувшей овеян, как дымком.
 
Как упоительно калошей лякать в слякоть —
 
Сосвистнуться с весенним ветерком.
 
 
 
Века, а не года, – в расширенной минуте,
 
Восторги – в воздухом расширенной груди…
 
В пересерениях из мягкой, млявой мути
 
Посеребрением на нас летят дожди.
 
 
 
Взломалась, хлынула, – в туск, в темноту тумана,
 
Река, раздутая легко и широко.
 
Миг, – и просинится разливом океана,
 
И щелкнет птицею… И будет —
 
– солнышко!
 
 
1926
 
Москва
 
  
Александр Блок
 
(1880–1921)
Александр Александрович Блок – единственный из символистов, признанный еще при жизни поэтом общенационального значения. В русской поэзии он занял свое место как яркий представитель символизма, но в дальнейшем значительно перешагнул рамки и каноны этого литературного направления, значительно расширяя его, однако при этом не разрушая.
Романтизм зрелого Блока не имеет уже ничего общего с субъективизмом его юношеской лирики, ярко обозначенном как в “Стихах о Прекрасной Даме”, так и в более позднем демоническом образе Незнакомки. Восприятие поэтом революции как взрыва народной стихии отразилось в его поэме “Двенадцать”, сразу же обретшей всемирную известность.
Вклад Блока в русскую поэзию необычайно велик. В его творчестве завершились все важнейшие течения русской лирики дооктябрьского периода. Блок явился одним из зачинателей новой советской поэзии и своим творчеством оказал огромное влияние на ее дальнейшее развитие.
* * *
 
И тяжкий сон житейского сознанья
 
Ты отряхнешь, тоскуя и любя.
 
Вл. Соловьев
 
 
 
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —
 
Всё в облике одном предчувствую Тебя.
 
Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,
 
И молча жду, – тоскуя и любя.
 
 
 
Весь горизонт в огне, и близко появленье,
 
Но страшно мне: изменишь облик Ты,
 
 
 
И дерзкое возбудишь подозренье,
 
Сменив в конце привычные черты.
 
 
 
О, как паду – и горестно, и низко,
 
Не одолев смертельныя мечты!
 
 
 
Как ясен горизонт! И лучезарность близко.
 
Но страшно мне: изменишь облик Ты.
 
 
4 июня 1901
 
с. Шахматово [48]
 
* * *
 
 
Вхожу я в темные храмы,
 
Совершаю бедный обряд.
 
Там жду я Прекрасной Дамы
 
В мерцаньи красных лампад.
 
 
 
В тени у высокой колонны
 
Дрожу от скрипа дверей.
 
А в лицо мне глядит, озаренный,
 
Только образ, лишь сон о Ней.
 
 
 
О, я привык к этим ризам
 
Величавой Вечной Жены!
 
Высоко бегут по карнизам
 
Улыбки, сказки и сны.
 
 
 
О, Святая, как ласковы свечи,
 
Как отрадны Твои черты!
 
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
 
Но я верю: Милая – Ты.
 
 
25 октября 1902
 
Фабрика
 
 
В соседнем доме окна жолты.
 
По вечерам – по вечерам
 
Скрипят задумчивые болты,
 
Подходят люди к воротам.
 
 
 
И глухо заперты ворота,
 
А на стене – а на стене
 
Недвижный кто-то, черный кто-то
 
Людей считает в тишине.
 
 
 
Я слышу всё с моей вершины:
 
Он медным голосом зовет
 
Согнуть измученные спины
 
Внизу собравшийся народ.
 
 
 
Они войдут и разбредутся,
 
Навалят на спины кули.
 
И в жолтых окнах засмеются,
 
Что этих нищих провели.
 
 
24 ноября 1903
 
* * *
 
 
Я вам поведал неземное.
 
Я всё сковал в воздушной мгле.
 
В ладье – топор. В мечте – герои.
 
Так я причаливал к земле.
 
 
 
Скамья ладьи красна от крови
 
Моей растерзанной мечты,
 
Но в каждом доме, в каждом крове
 
Ищу отважной красоты.
 
 
 
Я вижу: ваши девы слепы,
 
У юношей безогнен взор.
 
Назад! Во мглу! В глухие склепы!
 
Вам нужен бич, а не топор!
 
 
 
И скоро я расстанусь с вами,
 
И вы увидите меня
 
Вон там, за дымными горами,
 
Летящим в облаке огня!
 
 
16 апреля 1905
 
* * *
 
 
Девушка пела в церковном хоре
 
О всех усталых в чужом краю,
 
О всех кораблях, ушедших в море,
 
О всех, забывших радость свою.
 
 
 
Так пел ее голос, летящий в купол,
 
И луч сиял на белом плече,
 
И каждый из мрака смотрел и слушал,
 
Как белое платье пело в луче.
 
 
 
И всем казалось, что радость будет,
 
Что в тихой заводи все корабли,
 
Что на чужбине усталые люди
 
Светлую жизнь себе обрели.
 
 
 
И голос был сладок, и луч был тонок,
 
И только высоко, у царских врат,
 
Причастный тайнам, – плакал ребенок
 
О том, что никто не придет назад.
 
 
Август 1905
 
Незнакомка
 
 
По вечерам над ресторанами
 
Горячий воздух дик и глух,
 
И правит окриками пьяными
 
Весенний и тлетворный дух.
 
 
 
Вдали над пылью переулочной,
 
Над скукой загородных дач,
 
Чуть золотится крендель булочной, [49]
 
И раздается детский плач.
 
 
 
И каждый вечер, за шлагбаумами,
 
Заламывая котелки,
 
Среди канав гуляют с дамами
 
Испытанные остряки.
 
 
 
Над озером скрипят уключины,
 
И раздается женский визг,
 
А в небе, ко всему приученный,
 
Бессмысленно кривится диск.
 
 
 
И каждый вечер друг единственный
 
В моем стакане отражен
 
И влагой терпкой и таинственной,
 
Как я, смирён и оглушен.
 
 
 
А рядом у соседних столиков
 
Лакеи сонные торчат,
 
И пьяницы с глазами кроликов
 
“In vino veritas!” [50] кричат.
 
 
 
И каждый вечер, в час назначенный
 
(Иль это только снится мне?),
 
Девичий стан, шелками схваченный,
 
В туманном движется окне.
 
 
 
И медленно, пройдя меж пьяными,
 
Всегда без спутников, одна,
 
Дыша духами и туманами,
 
Она садится у окна.
 
 
 
И веют древними поверьями
 
Ее упругие шелка,
 
И шляпа с траурными перьями,
 
И в кольцах узкая рука.
 
 
 
И странной близостью закованный,
 
Смотрю за темную вуаль,
 
И вижу берег очарованный
 
И очарованную даль.
 
 
 
Глухие тайны мне поручены,
 
Мне чье-то солнце вручено,
 
И все души моей излучины
 
Пронзило терпкое вино.
 
 
 
И перья страуса склоненные
 
В моем качаются мозгу,
 
И очи синие бездонные
 
Цветут на дальнем берегу.
 
 
 
В моей душе лежит сокровище,
 
И ключ поручен только мне!
 
Ты право, пьяное чудовище!
 
Я знаю: истина в вине.
 
 
24 апреля 1906
 
Озерки [51]