Колокол Солнца

Мазарини всегда угадывали желания кардинала и позаботился представить ему столь же бездумных, как и отчаянных, дворян, у которых владение шпагой заменяло все остальные достоинства. 
Немало бравых забияк, сознающих свои грешки, со страхом, какого не испытывали при скрещивании шпаг, побывали в библиотеке среди книг и рыцарских доспехов, "представ пред орлиные очи рыцаря креста и шпаги" герцога Армана Жана дю Плесси, кардинала де Ришелье, который предлагал им выбор между безоглядным служением ему и Бастилией с маячившим за нею эшафотом. 
Надо ли говорить, что эти его посетители без колебаний предпочитали шпагу в руках во славу кардинала и Франции петле на шее за нарушение указа короля. 
И вот одним из таких посетителей, которому предстояло сделать подобный выбор, в кабинете Ришелье оказался однажды и самонадеянный юноша, снискавший славу необыкновенного дуэлянта, Савиньон Сирано де Бержерак, "бешеный гасконец", гордо прошедший сквозь толпу гвардейцев в приемной кардинала, уже знавших, что прокатываться на счет носа гасконца небезопасно, ибо он обладал не только этим "украшением" лица, но ещё и ядовитым языком, так жалящим дворянское самолюбие, что вызов "оскорбителя" на дуэль становился необходимостью, а результат поединка при его неподражаемом владении шпагой предрешенным. 
Мазарини считал, что приглашенный им на этот раз бретер может оказаться весьма полезным, скажем, в роте гасконцев, могущей достойно противостоять не столько враждебным Франции армиям испанцев или англичан, сколько мушкетерам капитана де Тревиля. Знал это и кардинал Ришелье. 
Кардиналу Ришелье перевалило за пятьдесят, но он выглядел крепким, бодрым, полным энергии и властолюбия. 
Сирано де Бержерак предстал перед всесильным кардиналом, оглядывая убранство кабинета, принадлежащего скорее ученому, чем государственному деятелю. Он явственно ощущал на себе испытующий взгляд его высокопреосвященства, облаченного в кардинальскую мантию с алой подкладкой. Лицо первого министра Франции было еще красиво с подкрученными усами и острой бородкой воина. На груди его красовалась золотая цепь с крестом. 
- Сударь, - начал кардинал, опуская веки, - мне горестно напоминать вам, что нарушителям указа короля, запретившего дуэли, уготовано место в Бастилии. 
- Воля короля и вашего высокопреосвященства для тех, кто готов отдать жизнь за Францию, священна. 
- Не лучше ли отдать ее на поле брани, чем на эшафоте, сын мой? Будем откровенны. Сколько дуэлей на вашем счету? 
- Сто, монсеньор, - вставил находившийся тут же незаметный в серой сутане, но подражающий своей внешностью Ришелье Мазарини. 
- Сто? - переспросил кардинал, сверкнул глазами. 
- На моем счету нет ни одного вызова на поединок, ваше высокопреосвященство, - сказал, гордо вскинув голову, Савиньон Сирано де Бержерак. 
- Как так? Перед отцом церкви и первым министром короля вы утверждаете, что ни разу никого не вызывали на дуэль? 
- Ни разу, ваша светлость! 
- Но вы участвовали в поединках, нарушив тем волю короля! 
- Разве его величеству более угодны трусы, бегущие от противника и пятнающие дворянскую честь? - вместо ответа с задором спросил Сирано. 
- Не спорю, господин де Бержерак. Дворянская честь дорога королю, как и мне, его слуге. А у вас, как мне кажется, репутация в отношении защиты чести завидная. По части же острословия я и сам убедился в том, задав вам, как припоминаю, несколько вопросов на выпускных экзаменах коллежа де Бове. 
- Я готов служить Франции всем, на что способен, если вы того пожелаете, ваше высокопреосвященство. 
- Кому, кому служить? - нахмурился кардинал. 
Он привык слышать о готовности служить ему или хотя бы королю. 
- Франции, ваше высокопреосвященство. 
- Франции? Это похвально, - недовольно заметил кардинал. - Но служить надобно и церкви, во имя которой десятилетиями льется кровь истинно верующих. 
- Я готов стоять с ними рядом, пока мыслю и существую. 
- Если не ошибаюсь, это формула философа Декарта? 
- Совершенно верно, ваше высокопреосвященства. Декарт считает, что мир познается через наши чувства, и душа человека в соединении с его телом позволяет ему обрести способность мыслить, а следовательно, и существовать. 
- Не кажется ли вам, молодой человек, что наша святая вера учит нас иному? 
- По мнению Декарта, слепая вера слепа, а он своим учением помогает людям прозреть. 
- И вы придерживаетесь этого лжеучения? 
- Не вполне, ваше высокопреосвященство, ибо Декарт не объясняет всего многообразия мира, но тем не менее я преисполнен уважения к этому титану мысли. 
- А известно ли вам, что святейший престол осудил его творения? 
- Я не святейший пастырь, чтобы осуждать Декарта, ваше высокопреосвященство, но уважать его считаю за честь. 
- Считаете за честь? 
- Как и его предшественника Томмазо Кампанеллу, который, будучи предан богу, учит людей жить справедливо и честно. 
- Уж не "Город Солнца" ли ранил вашу буйную голову, которую вы готовы сложить за Францию? 
- За Францию и за свои убеждения, ваша светлость. 
- Не хотите ли вы так же сказать, что убеждены в своей готовности защищать неугодного папе Декарта или Фому Кампанеллу, приговоренного за ересь к пожизненному заключению? 
- Готов в равной степени защищать убеждения обоих этих мыслителей как свои собственные. 
- Тогда вам полезно узнать, сын мой, что на основании буллы святого папы римского, запретившего еретические книги Декарта, эти сочинения будут преданы огню сегодня ночью в присутствии истинных католиков вблизи Нельской башни. 
- Это недопустимо, ваша светлость! 
- Что вы хотите этим сказать? Уж не решитесь ли вы помешать благому делу? 
- Сочту своим святым долгом, ваше высокопреосвященство! 
- Интересно, как вы это сделаете? - спросил кардинал с усмешкой, откидываясь на спинку кресла. - Готов биться об заклад, что это вам не удастся! Один против целой толпы? 
- Вот видите, ваше высокопреосвященство, вы сами ставите меня в такое положение, когда я не могу не принять ваш вызов, чтоб не слыть трусом! 
- Мой вызов? - сделал удивленный вид кардинал.