12 историй о любви
Когда Изольда услышала эти слова, которые она одна могла понять, она закрыла голову мантией, встала и хотела уйти, но король удержал ее за горностаевый капюшон и заставил снова усесться с ним рядом:
– Погоди немного, дорогая Изольда, дай дослушать его глупости до конца.
– Какие же мастерства знаешь ты, юродивый?
– Я служил королям и графам.
– В самом деле? умеешь ли ты охотиться с собаками, с птицами?
– Конечно, когда мне приходит в голову поохотиться в лесу, я умею ловить с моими ищейками журавлей, что летают в поднебесье, с борзыми лебедей, белых гусей, диких голубей, с моим луком – нырков и выпей.
Все добродушно рассмеялись, а король спросил:
– А что добываешь ты, дружок, когда идешь на охоту за речной дичью?
– Беру все, что нахожу: с ястребами – лесных волков и больших медведей, с кречетами – кабанов, с соколами – серн и ланей, лисиц – с коршунами, зайцев – с кобчиками; и когда я возвращаюсь к тому, кто оказывает мне гостеприимство, я хорошо умею играть дубиной, наделять головнями конюших, настраивать мою арфу и петь под музыку, любить королев и бросать в ручей хорошо выстроганные щепки. В самом деле, разве не хороший я менестрель? Сегодня вы видели, как я умею драться палкой.
И он принялся размахивать ею вокруг себя.
– Ступайте вон отсюда, – крикнул он, – корнуэльские сеньоры! Чего еще ждете вы? Разве вы еще не наелись, не сыты?
Позабавившись дураком, король велел подать себе коня и ястребов и увел с собой на охоту рыцарей и конюших.
– Государь, – сказала ему Изольда, – я чувствую себя усталой и расстроенной. Дозволь мне отдохнуть в моей комнате, я не могу более слушать эти глупые шутки.
Она удалилась, задумавшись, в свою комнату, села на постель и сильно загоревала:
– Несчастная я! Для чего я родилась? На сердце у меня тяжело и печально. Бранжьена, дорогая сестра, жизнь моя так сурова и жестока, что лучше было бы умереть. Там какой-то помешанный, выстриженный накрест, пришел в недобрый час; этот юродивый, этот жонглер – волшебник или знахарь, он в точности знает все обо мне, о моей жизни; знает такое, чего никто не ведает, кроме тебя, меня и Тристана; он узнал это, бродяга, гаданьем и колдовством.
Бранжьена ответила:
– Не сам ли это Тристан?
– Нет! Тристан прекрасен и лучший из рыцарей, а этот человек уродлив и мерзок. Да будет он проклят Богом! Да будет проклят час его рождения, проклят и корабль, привезший его вместо того, чтобы утопить там, далеко, в глубоких волнах!
– Успокойтесь, королева, – сказала Бранжьена, – сегодня вы только и знаете что проклинать и отлучать. Где вы научились такому делу? Но, может быть, этот человек – посланец Тристана?
– Не думаю, я его не признала. Но пойди за ним, дорогая, поговори с ним, посмотри, не признаешь ли ты его.
Бранжьена направилась в залу, где оставался лишь юродивый, сидевший на скамье. Тристан узнал ее, бросил палку и сказал:
– Бранжьена, благородная Бранжьена, заклинаю тебя Богом, сжалься надо мной!
– Какой дьявол научил тебя моему имени, противный дурак?
– Давно я его знаю, красавица! Клянусь моей головой, некогда белокурой, – если разум ее покинул, то виною тому ты, красавица. Не ты ли должна была оберечь любовное зелье, которое я выпил в открытом море? Было жарко, я отпил из серебряного кубка и подал его Изольде. Ты одна это знаешь, красавица, разве не помнишь ты этого более?
– Нет, – отвечала Бранжьена и, взволнованная, оросилась к комнате Изольды.
Но помешанный побежал вслед за ней с криком: «Сжалься!»
Он вошел, увидел Изольду, кинулся к ней, протянув руки, и хотел прижать ее к своей груди, но, застыдившись, вся в холодном поту от волнения, она откинулась назад, избегая его. Видя, что она от него отстраняется. Тристан затрепетал от стыда и гнева, отошел к стене у двери и сказал своим no-прежнему измененным голосом:
– Да, я слишком долго жил, если дожил до дня, когда Изольда меня отталкивает, не удостаивает любви. презирает меня. О, Изольда, кто сильно любит, не скоро забывает! О, Изольда, прекрасен и дорог полноводный ручей, который разливается и бежит широкими светлыми волнами; когда он высохнет, он ни к чему не годен. Такова любовь, которая иссякла. Изольда ответила:
– Я смотрю на тебя, друг, и сомневаюсь, дрожу, не уверена, не узнаю Тристана.
– Королева Изольда, я Тристан – тот, который так любил тебя, или не помнишь того карлика, который насыпал муку между нашими постелями, мой прыжок, кровь, что потекла из моей раны, подарок, который я тебе прислал, собачку Пти-Крю с волшебной погремушкой? Или не помнишь ты искусно обструганных щепок, которые я бросал в ручей?
Изольда смотрит на него, вздыхает, недоумевает, что сказать и чему верить; она отлично видит, что он про все знает, но было бы безумием признать в нем Тристана. А он говорит ей:
– Королева и госпожа моя, я вижу ясно, что вы бросили меня, и обвиняю вас в измене. Я изведал, однако, дни, красавица, когда вы любили меня искренно: то было в темном лесу, под лиственным сводом. Помните ли вы тот день, когда я вам отдал мою собаку, славного Хюсдена? О, он меня всегда любил и ради меня покинул бы белокурую Изольду. Где он? Что вы с ним сделали? Он, по крайней мере, узнал бы меня.
– Он бы узнал вас? Вы говорите пустяки. С тех пор, как Тристан уехал, он все время лежит там, в своей конуре, и бросается на всякого, кто подходит к нему, Бранжьена, приведи его ко мне.
Бранжьена привела собаку.
– Поди сюда, Хюсден, – сказал Тристан. – Ты был моим, я возьму тебя снова.
Когда Хюсден услышал его голос, он вырвался с привязью из рук Бранжьены, побежал к своему хозяину, стал вертеться у его ног, лизать ему руки, лаять от радости.
– Хюсден! – воскликнул юродивый. – Благословен тот труд, который я затратил, воспитав тебя! Ты меня лучше принял, чем та, которую я так любил. Она не хочет признать меня, узнает ли она хоть этот перстень из зеленой яшмы, который когда-то мне подарила, плача и целуя меня, в день расставания? Этот маленький перстень из яшмы никогда со мной не разлучался: часто просил я у него совета в моих печалях, часто орошал горькими слезами зеленую яшму.
Изольда увидела перстень. Она широко раскрыла руки:
– Вот я! Возьми меня, Тристан!
Тогда Тристан перестал изменять свои голос.
– Милая, как могла ты так долго не узнавать меня – дольше, чем эта собака? Разве дело в перстне? Разве не думаешь ты, что мне было бы отраднее, если бы ты узнала меня при одном напоминании о былой любви?
Разве дело в звуке моего голоса? Звук моего сердца – вот что ты должна была бы слышать!
– Милый, – сказала Изольда, – я, быть может, услышала его раньше, чем ты думаешь, но мы окружены кознями; могла ли я, как эта собака, последовать своему влечению, подвергая тебя опасности быть схваченным и убитым на моих глазах? Я оберегала себя, оберегала и тебя. Ни твое, напоминание о былой жизни, ни звук твоего голоса, ни самый этот перстень ничего мне не доказывают, так как все это может быть злым делом волшебника. Но при виде перстня я сдаюсь. Разве не клялась я, что, как только его уважу, хотя бы мне погибнуть, я исполню все, что ты пожелаешь, будь то мудро или безумно? Мудро или безумно – я твоя; возьми меня, Тристан!
Она упала без чувств на грудь своего милого. Когда она пришла в себя, Тристан держал ее в объятиях, целовал ее глаза и лицо. Он вошел с ней под полог. В руках он держал королеву.
Чтобы позабавиться юродивым, слуги приютили его под лестницей залы, как собаку в конуре. Он смиренно выносил их насмешки и удары, потому что порой, приняв свое прежнее обличье и красоту, он шел из своей берлоги в покои королевы.
Но спустя несколько дней две служанки заподозрили обман и предупредили Андрета. Тот приставил к женскому покою трех хорошо вооруженных дозорщиков. Когда Тристан хотел войти в него, они закричали:
– Назад, дурак! Возвращайся к себе на солому!
– Что это, славные сеньоры? – сказал юродивый. – Разве сегодня вечером мне не след миловаться с королевой? Не знаете вы разве, что она меня любит и ждет?