12 историй о любви

  
XXXIV
 
 
 
Теперь у нас дороги плохи [406],
 
Мосты забытые гниют,
 
На станциях клопы да блохи
 
Заснуть минуты не дают;
 
Трактиров нет. В избе холодной
 
Высокопарный, но голодный
 
Для виду прейскурант висит
 
И тщетный дразнит аппетит,
 
Меж тем как сельские циклопы
 
Перед медлительным огнем
 
Российским лечат молотком
 
Изделье легкое Европы,
 
Благословляя колеи
 
И рвы отеческой земли.
 
 
  
XXXV
 
 
 
Зато зимы порой холодной
 
Езда приятна и легка.
 
Как стих без мысли в песне модной
 
Дорога зимняя гладка.
 
Автомедоны наши бойки,
 
Неутомимы наши тройки,
 
И версты, теша праздный взор,
 
В глазах мелькают как забор [407].
 
К несчастью, Ларина тащилась,
 
Боясь прогонов дорогих,
 
Не на почтовых, на своих,
 
И наша дева насладилась
 
Дорожной скукою вполне:
 
Семь суток ехали оне.
 
 
  
XXXVI
 
 
 
Но вот уж близко. Перед ними
 
Уж белокаменной Москвы,
 
Как жар, крестами золотыми
 
Горят старинные главы.
 
Ах, братцы! как я был доволен,
 
Когда церквей и колоколен,
 
Садов, чертогов полукруг
 
Открылся предо мною вдруг!
 
Как часто в горестной разлуке,
 
В моей блуждающей судьбе,
 
Москва, я думал о тебе!
 
Москва… как много в этом звуке
 
Для сердца русского слилось!
 
Как много в нем отозвалось!
 
 
  
XXXVII
 
 
 
Вот, окружен своей дубравой,
 
Петровский замок. Мрачно он
 
Недавнею гордится славой.
 
Напрасно ждал Наполеон,
 
Последним счастьем упоенный,
 
Москвы коленопреклоненной
 
С ключами старого Кремля;
 
Нет, не пошла Москва моя
 
К нему с повинной головою.
 
Не праздник, не приемный дар,
 
Она готовила пожар
 
Нетерпеливому герою.
 
Отселе, в думу погружен,
 
Глядел на грозный пламень он.
 
 
  
XXXVIII
 
 
 
Прощай, свидетель падшей славы,
 
Петровский замок. Ну! не стой,
 
Пошел! Уже столпы заставы
 
Белеют; вот уж по Тверской
 
Возок несется чрез ухабы.
 
Мелькают мимо будки, бабы,
 
Мальчишки, лавки, фонари,
 
Дворцы, сады, монастыри,
 
Бухарцы, сани, огороды,
 
Купцы, лачужки, мужики,
 
Бульвары, башни, казаки,
 
Аптеки, магазины моды,
 
Балконы, львы на воротах
 
И стаи галок на крестах.
 
 
  
XXXIX. XL
 
 
 
В сей утомительной прогулке
 
Проходит час-другой, и вот
 
У Харитонья в переулке
 
Возок пред домом у ворот
 
Остановился. К старой тетке,
 
Четвертый год больной в чахотке,
 
Они приехали теперь.
 
Им настежь отворяет дверь,
 
В очках, в изорванном кафтане,
 
С чулком в руке, седой калмык.
 
Встречает их в гостиной крик
 
Княжны, простертой на диване.
 
Старушки с плачем обнялись,
 
И восклицанья полились.
 
 
  
XLI
 
 
 
«Княжна, mon ange!» –  «Pachette!» [408] – «—Алина»! —
 
«Кто б мог подумать? Как давно!
 
Надолго ль? Милая! Кузина!
 
Садись – как это мудрено!
 
Ей-богу, сцена из романа…» —
 
«А это дочь моя, Татьяна». —
 
«Ах, Таня! подойди ко мне —
 
Как будто брежу я во сне…
 
Кузина, помнишь Грандисона?»
 
«Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
 
Да, помню, помню. Где же он?» —
 
«В Москве, живет у Симеона;
 
Меня в сочельник навестил;
 
Недавно сына он женил.
 
 
  
XLII
 
 
 
А тот… но после всё расскажем,
 
Не правда ль? Всей ее родне
 
Мы Таню завтра же покажем.
 
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
 
Едва, едва таскаю ноги.
 
Но вы замучены с дороги;
 
Пойдемте вместе отдохнуть…
 
Ох, силы нет… устала грудь…
 
Мне тяжела теперь и радость,
 
Не только грусть… душа моя,
 
Уж никуда не годна я…
 
Под старость жизнь такая гадость…»
 
И тут, совсем утомлена,
 
В слезах раскашлялась она.
 
 
  
XLIII
 
 
 
Больной и ласки и веселье
 
Татьяну трогают; но ей
 
Не хорошо на новоселье,
 
Привыкшей к горнице своей.
 
Под занавескою шелковой
 
Не спится ей в постеле новой,
 
И ранний звон колоколов,
 
Предтеча утренних трудов,
 
Ее с постели подымает.
 
Садится Таня у окна.
 
Редеет сумрак; но она
 
Своих полей не различает:
 
Пред нею незнакомый двор,
 
Конюшня, кухня и забор.
 
 
  
XLIV
 
 
 
И вот по родственным обедам
 
Развозят Таню каждый день
 
Представить бабушкам и дедам
 
Ее рассеянную лень.
 
Родне, прибывшей издалеча,
 
Повсюду ласковая встреча,
 
И восклицанья, и хлеб-соль.
 
«Как Таня выросла! Давно ль
 
Я, кажется, тебя крестила?
 
А я так на руки брала!
 
А я так за уши драла!
 
А я так пряником кормила!»
 
И хором бабушки твердят:
 
«Как наши годы-то летят!»