12 историй о любви

  
XXVII
 
 
 
Поедет ли домой: и дома
 
Он занят Ольгою своей.
 
Летучие листки альбома
 
Прилежно украшает ей:
 
То в них рисует сельски виды,
 
Надгробный камень, храм Киприды [381]
 
Или на лире голубка
 
Пером и красками слегка;
 
То на листках воспоминанья,
 
Пониже подписи других,
 
Он оставляет нежный стих,
 
Безмолвный памятник мечтанья,
 
Мгновенной думы долгий след,
 
Всё тот же после многих лет.
 
 
  
XXVIII
 
 
 
Конечно, вы не раз видали
 
Уездной барышни альбом,
 
Что все подружки измарали
 
С конца, с начала и кругом.
 
Сюда, назло правописанью,
 
Стихи без меры, по преданью,
 
В знак дружбы верной внесены,
 
Уменьшены, продолжены.
 
На первом листике встречаешь
 
 Qu’ecrirez-vous sur ces tablettes, 
 
И подпись: t. a v. Annеttе;
 
А на последнем прочитаешь:
 
 «Кто любит более тебя, 
 
 Пусть пишет далее меня». 
 
 
  
XXIX
 
 
 
Тут непременно вы найдете
 
Два сердца, факел и цветки;
 
Тут, верно, клятвы вы прочтете
 
 В любви до гробовой доски; 
 
Какой-нибудь пиит армейский
 
Тут подмахнул стишок злодейский.
 
В такой альбом, мои друзья,
 
Признаться, рад писать и я,
 
Уверен будучи душою,
 
Что всякий мой усердный вздор
 
Заслужит благосклонный взор
 
И что потом с улыбкой злою
 
Не станут важно разбирать,
 
Остро иль нет я мог соврать.
 
 
  
XXX
 
 
 
Но вы, разрозненные томы
 
Из библиотеки чертей,
 
Великолепные альбомы,
 
Мученье модных рифмачей,
 
Вы, украшенные проворно
 
Толстого кистью чудотворной
 
Иль Баратынского пером,
 
Пускай сожжет вас божий гром!
 
Когда блистательная дама
 
Мне свой in-quarto подает,
 
И дрожь и злость меня берет,
 
И шевелится эпиграмма
 
Во глубине моей души,
 
А мадригалы им пиши!
 
 
  
XXXI
 
 
 
Не мадригалы Ленский пишет
 
В альбоме Ольги молодой;
 
Его перо любовью дышит,
 
Не хладно блещет остротой;
 
Что ни заметит, ни услышит
 
Об Ольге, он про то и пишет:
 
И полны истины живой
 
Текут элегии рекой.
 
Так ты, Языков вдохновенный,
 
В порывах сердца своего,
 
Поешь бог ведает кого,
 
И свод элегий драгоценный
 
Представит некогда тебе
 
Всю повесть о твоей судьбе.
 
 
  
XXXII
 
 
 
Но тише! Слышишь? Критик строгий
 
Повелевает сбросить нам
 
Элегии венок убогий
 
И нашей братье рифмачам
 
Кричит: «Да перестаньте плакать,
 
И всё одно и то же квакать,
 
Жалеть о прежнем, о былом:
 
Довольно, пойте о другом!»
 
– Ты прав, и верно нам укажешь
 
Трубу, личину и кинжал,
 
И мыслей мертвый капитал
 
Отвсюду воскресить прикажешь:
 
Не так ли, друг? – Ничуть. Куда!
 
«Пишите оды, господа,
 
 
  
XXXIII
 
 
 
Как их писали в мощны годы,
 
Как было встарь заведено…»
 
– Одни торжественные оды!
 
И, полно, друг; не всё ль равно?
 
Припомни, что сказал сатирик!
 
«Чужого толка» хитрый лирик
 
Ужели для тебя сносней
 
Унылых наших рифмачей? —
 
«Но всё в элегии ничтожно;
 
Пустая цель ее жалка;
 
Меж тем цель оды высока
 
И благородна…» Тут бы можно
 
Поспорить нам, но я молчу:
 
Два века ссорить не хочу.
 
 
  
XXXIV
 
 
 
Поклонник славы и свободы,
 
В волненье бурных дум своих,
 
Владимир и писал бы оды,
 
Да Ольга не читала их.
 
Случалось ли поэтам слезным
 
Читать в глаза своим любезным
 
Свои творенья? Говорят,
 
Что в мире выше нет наград.
 
И впрямь, блажен любовник скромный,
 
Читающий мечты свои
 
Предмету песен и любви,
 
Красавице приятно-томной!
 
Блажен… хоть, может быть, она
 
Совсем иным развлечена.
 
 
  
XXXV
 
 
 
Но я плоды моих мечтаний
 
И гармонических затей
 
Читаю только старой няне,
 
Подруге юности моей,
 
Да после скучного обеда
 
Ко мне забредшего соседа,
 
Поймав нежданно за полу,
 
Душу трагедией в углу,
 
Или (но это кроме шуток),
 
Тоской и рифмами томим,
 
Бродя над озером моим,
 
Пугаю стадо диких уток:
 
Вняв пенью сладкозвучных строф,
 
Они слетают с берегов.
 
 
  
XXXVI. XXXVII
 
 
 
А что ж Онегин? Кстати, братья!
 
Терпенья вашего прошу:
 
Его вседневные занятья
 
Я вам подробно опишу.
 
Онегин жил анахоретом;
 
В седьмом часу вставал он летом
 
И отправлялся налегке
 
К бегущей под горой реке;
 
Певцу Гюльнары подражая,
 
Сей Геллеспонт переплывал,
 
Потом свой кофе выпивал,
 
Плохой журнал перебирая,
 
И одевался…