12 историй о любви

  
XXVIII
 
 
 
Она любила на балконе
 
Предупреждать зари восход,
 
Когда на бледном небосклоне
 
Звезд исчезает хоровод,
 
И тихо край земли светлеет,
 
И, вестник утра, ветер веет,
 
И всходит постепенно день.
 
Зимой, когда ночная тень
 
Полмиром доле обладает,
 
И доле в праздной тишине,
 
При отуманенной луне,
 
Восток ленивый почивает,
 
В привычный час пробуждена
 
Вставала при свечах она.
 
 
  
XXIX
 
 
 
Ей рано нравились романы;
 
Они ей заменяли всё;
 
Она влюблялася в обманы
 
И Ричардсона и Руссо.
 
Отец ее был добрый малый,
 
В прошедшем веке запоздалый;
 
Но в книгах не видал вреда;
 
Он, не читая никогда,
 
Их почитал пустой игрушкой
 
И не заботился о том,
 
Какой у дочки тайный том
 
Дремал до утра под подушкой.
 
Жена ж его была сама
 
От Ричардсона без ума.
 
 
  
XXX
 
 
 
Она любила Ричардсона
 
Не потому, чтобы прочла,
 
Не потому, чтоб Грандисона
 
Она Ловласу предпочла [368];
 
Но в старину княжна Алина,
 
Ее московская кузина,
 
Твердила часто ей об них.
 
В то время был еще жених
 
Ее супруг, но по неволе;
 
Она вздыхала о другом,
 
Который сердцем и умом
 
Ей нравился гораздо боле:
 
Сей Грандисон был славный франт,
 
Игрок и гвардии сержант.
 
 
  
XXXI
 
 
 
Как он, она была одета
 
Всегда по моде и к лицу;
 
Но, не спросясь ее совета,
 
Девицу повезли к венцу.
 
И, чтоб ее рассеять горе,
 
Разумный муж уехал вскоре
 
В свою деревню, где она,
 
Бог знает кем окружена,
 
Рвалась и плакала сначала,
 
С супругом чуть не развелась;
 
Потом хозяйством занялась,
 
Привыкла и довольна стала.
 
Привычка свыше нам дана:
 
Замена счастию она [369].
 
 
  
XXXII
 
 
 
Привычка усладила горе,
 
Не отразимое ничем;
 
Открытие большое вскоре
 
Ее утешило совсем:
 
Она меж делом и досугом
 
Открыла тайну, как супругом
 
Самодержавно управлять,
 
И всё тогда пошло на стать.
 
Она езжала по работам,
 
Солила на зиму грибы,
 
Вела расходы, брила лбы,
 
Ходила в баню по субботам,
 
Служанок била осердясь —
 
Всё это мужа не спросясь.
 
 
  
XXXIII
 
 
 
Бывало, писывала кровью
 
Она в альбомы нежных дев,
 
Звала Полиною Прасковью
 
И говорила нараспев,
 
Корсет носила очень узкий,
 
И русский Н, как N французский,
 
Произносить умела в нос;
 
Но скоро всё перевелось;
 
Корсет, альбом, княжну Алину,
 
Стишков чувствительных тетрадь
 
Она забыла; стала звать
 
Акулькой прежнюю Селину
 
И обновила наконец
 
На вате шлафор и чепец.
 
 
  
XXXIV
 
 
 
Но муж любил ее сердечно,
 
В ее затеи не входил,
 
Во всем ей веровал беспечно,
 
А сам в халате ел и пил;
 
Покойно жизнь его катилась;
 
Под вечер иногда сходилась
 
Соседей добрая семья,
 
Нецеремонные друзья,
 
И потужить, и позлословить,
 
И посмеяться кой о чем.
 
Проходит время; между тем
 
Прикажут Ольге чай готовить,
 
Там ужин, там и спать пора,
 
И гости едут со двора.
 
 
  
XXXV
 
 
 
Они хранили в жизни мирной
 
Привычки милой старины;
 
У них на масленице жирной
 
Водились русские блины;
 
Два раза в год они говели;
 
Любили круглые качели,
 
Подблюдны песни, хоровод;
 
В день Троицын, когда народ
 
Зевая слушает молебен,
 
Умильно на пучок зари
 
Они роняли слезки три;
 
Им квас как воздух был потребен,
 
И за столом у них гостям
 
Носили блюда по чинам.
 
 
  
XXXVI
 
 
 
И так они старели оба.
 
И отворились наконец
 
Перед супругом двери гроба,
 
И новый он приял венец.
 
Он умер в час перед обедом,
 
Оплаканный своим соседом,
 
Детьми и верною женой
 
Чистосердечней, чем иной.
 
Он был простой и добрый барин,
 
И там, где прах его лежит,
 
Надгробный памятник гласит:
 
 Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, 
 
 Господний раб и бригадир, 
 
 Под камнем сим вкушает мир. 
 
 
  
XXXVII
 
 
 
Своим пенатам возвращенный,
 
Владимир Ленский посетил
 
Соседа памятник смиренный,
 
И вздох он пеплу посвятил;
 
И долго сердцу грустно было.
 
«Poor Yorick! [370] – молвил он уныло, —
 
Он на руках меня держал.
 
Как часто в детстве я играл
 
Его Очаковской медалью!
 
Он Ольгу прочил за меня,
 
Он говорил: дождусь ли дня?..»
 
И, полный искренней печалью,
 
Владимир тут же начертал
 
Ему надгробный мадригал.