12 историй о любви

  
XXXV
 
 
 
Что ж мой Онегин? Полусонный
 
В постелю с бала едет он:
 
А Петербург неугомонный
 
Уж барабаном пробужден.
 
Встает купец, идет разносчик,
 
На биржу тянется извозчик,
 
С кувшином охтенка спешит,
 
Под ней снег утренний хрустит.
 
Проснулся утра шум приятный.
 
Открыты ставни; трубный дым
 
Столбом восходит голубым,
 
И хлебник, немец аккуратный,
 
В бумажном колпаке, не раз
 
Уж отворял свой васисдас [352].
 
 
  
XXXVI
 
 
 
Но, шумом бала утомленный,
 
И утро в полночь обратя,
 
Спокойно спит в тени блаженной
 
Забав и роскоши дитя.
 
Проснется за полдень, и снова
 
До утра жизнь его готова,
 
Однообразна и пестра,
 
И завтра то же, что вчера.
 
Но был ли счастлив мой Евгений,
 
Свободный, в цвете лучших лет,
 
Среди блистательных побед,
 
Среди вседневных наслаждений?
 
Вотще ли был он средь пиров
 
Неосторожен и здоров?
 
 
  
XXXVII
 
 
 
Нет: рано чувства в нем остыли;
 
Ему наскучил света шум;
 
Красавицы не долго были
 
Предмет его привычных дум;
 
Измены утомить успели;
 
Друзья и дружба надоели,
 
Затем, что не всегда же мог
 
Beef-steaks и страсбургский пирог
 
Шампанской обливать бутылкой
 
И сыпать острые слова,
 
Когда болела голова;
 
И хоть он был повеса пылкой,
 
Но разлюбил он наконец
 
И брань, и саблю, и свинец.
 
 
  
XXXVIII
 
 
 
Недуг, которого причину
 
Давно бы отыскать пора,
 
Подобный английскому сплину,
 
Короче: русская хандра
 
Им овладела понемногу;
 
Он застрелиться, слава Богу,
 
Попробовать не захотел,
 
Но к жизни вовсе охладел.
 
Как Child-Harold, угрюмый, томный
 
В гостиных появлялся он;
 
Ни сплетни света, ни бостон,
 
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
 
Ничто не трогало его,
 
Не замечал он ничего.
 
 
  
XXXIX. XL. XLI
 
 
 
……………………………………
 
……………………………………
 
……………………………………
 
 
  
XLII
 
 
 
Причудницы большого света!
 
Всех прежде вас оставил он;
 
И правда то, что в наши лета
 
Довольно скучен высший тон;
 
Хоть, может быть, иная дама
 
Толкует Сея и Бентама,
 
Но вообще их разговор
 
Несносный, хоть невинный вздор;
 
К тому ж они так непорочны,
 
Так величавы, так умны,
 
Так благочестия полны,
 
Так осмотрительны, так точны,
 
Так неприступны для мужчин,
 
Что вид их уж рождает сплин [353].
 
 
  
XLIII
 
 
 
И вы, красотки молодые,
 
Которых позднею порой
 
Уносят дрожки удалые
 
По петербургской мостовой,
 
И вас покинул мой Евгений.
 
Отступник бурных наслаждений,
 
Онегин дома заперся,
 
Зевая, за перо взялся,
 
Хотел писать – но труд упорный
 
Ему был тошен; ничего
 
Не вышло из пера его,
 
И не попал он в цех задорный
 
Людей, о коих не сужу,
 
Затем, что к ним принадлежу.
 
 
  
XLIV
 
 
 
И снова, преданный безделью,
 
Томясь душевной пустотой,
 
Уселся он – с похвальной целью
 
Себе присвоить ум чужой;
 
Отрядом книг уставил полку,
 
Читал, читал, а всё без толку:
 
Там скука, там обман иль бред;
 
В том совести, в том смысла нет;
 
На всех различные вериги;
 
И устарела старина,
 
И старым бредит новизна.
 
Как женщин, он оставил книги,
 
И полку, с пыльной их семьей,
 
Задернул траурной тафтой.
 
 
  
XLV
 
 
 
Условий света свергнув бремя,
 
Как он, отстав от суеты,
 
С ним подружился я в то время.
 
Мне нравились его черты,
 
Мечтам невольная преданность,
 
Неподражательная странность
 
И резкий, охлажденный ум.
 
Я был озлоблен, он угрюм;
 
Страстей игру мы знали оба;
 
Томила жизнь обоих нас;
 
В обоих сердца жар угас;
 
Обоих ожидала злоба
 
Слепой Фортуны и людей
 
На самом утре наших дней.
 
 
  
XLVI
 
 
 
Кто жил и мыслил, тот не может
 
В душе не презирать людей;
 
Кто чувствовал, того тревожит
 
Призрак невозвратимых дней:
 
Тому уж нет очарований,
 
Того змия воспоминаний,
 
Того раскаянье грызет.
 
Всё это часто придает
 
Большую прелесть разговору.
 
Сперва Онегина язык
 
Меня смущал; но я привык
 
К его язвительному спору,
 
И к шутке, с желчью пополам,
 
И злости мрачных эпиграмм.
 
 
  
XLVII
 
 
 
Как часто летнею порою,
 
Когда прозрачно и светло
 
Ночное небо над Невою [354]
 
И вод веселое стекло
 
Не отражает лик Дианы,
 
Воспомня прежних лет романы,
 
Воспомня прежнюю любовь,
 
Чувствительны, беспечны вновь,
 
Дыханьем ночи благосклонной
 
Безмолвно упивались мы!
 
Как в лес зеленый из тюрьмы
 
Перенесен колодник сонный,
 
Так уносились мы мечтой
 
К началу жизни молодой.