Могикане Парижа

Жан Робер снял плащ и положил его на один из стульев.
Гарсон, видя, что услуги его в зале больше не нужны, хотел было идти за ужином, как вдруг тот из пятерых, который заговорил первым, схватил его полу камзола.
– Ну, что? – спросил он.
– Как, ну, что? – удивился тот.
– Разве у тебя не спрашивали карт?
– Спрашивали, но их в такие часы не выдают, и вы это хорошо знаете.
– Это почему?
– Спросите у господина Делаво.
– Это кто ж такой?
– Господин префект полиции.
– А мне что до него за дело?
– Вам-то, может быть, до него дела и нет, а вот нам есть.
– Да что ж он может вам сделать?
– Велит закрыть заведение, а нам было бы горько не видеть таких гостей, как вы.
– А если здесь нельзя играть, так что же нам у вас делать?
– Мы вас и не задерживаем.
– Вот как! А знаешь, парень, ты, я вижу, не из вежливых. Я твоему хозяину скажу.
– Да говорите хоть самому папе, если вам нравится.
– И ты думаешь, что этим от нас и отделаешься?
– Да уж надо думать, что так оно и будет.
– А если нам это не понравится?
– Ну, тогда знаете, что вы сделаете? – ответил гарсон с издевательским хохотом, которым простолюдины всегда сопровождают свои шутки.
– Нет, не знаем. Что же?
– Вы возьмете карты…
– Ах, черт тебя возьми! Да, никак ты надо мной шутить вздумал? – загремел пьяница, вскакивая со своего места и ударяя по столу кулаком так сильно, что тарелки и бутылки подпрыгнули дюймов на шесть.
Но гарсон был уже на половине лестницы, и пьяница тяжело опустился снова на скамью, очевидно, обдумывая, на ком бы сорвать свою досаду.
– Кажется, этот болван забыл, что меня зовут Жаном Быком, – ворчал он, – забыл, что я одним кулаком убиваю быка. Надо ему об этом напомнить.
Он схватил со стола наполовину отпитую бутылку, приставил горлышко ко рту и в один прием опорожнил ее до дна.
– Ну, расходился наш Бык, – прошептал один из его собутыльников на ухо другому, – наперед знаю, что кому-нибудь да несдобровать!
– Да уж, наверно, достанется не кому другому, как этим франтикам! – ответил тот.
 
IV. Жан Бык
Человек, сам прозвавший себя Быком, что, впрочем, вполне соответствовало всей его фигуре, был действительно сильно не в духе и только выжидал случая излить свою досаду.
Случай этот скоро представился.
Читатель, вероятно, не забыл, что, войдя в залу, Людовик сделал замечание насчет бывшего там воздуха.
И действительно, пар от кушаний, запах вина, табачный дым, испарина пьяниц решительно не давали дышать. Можно было смело держать пари, что окна здесь не открывались с последней осени. Само собою разумеется, что друзья прежде всего направились к окнам, чтобы от переть их.
Петрюс подошел первый, поднял за ремень нижнюю часть рамы и пристегнул ее к верхней.
Это дало Быку повод, которого он искал.
Он встал на стол и, обращаясь ко всем троим молодым людям, а к Петрюсу в особенности, громко про говорил:
– Кажется, вы открываете там окна, господа?
– Да, мой друг, как видишь, – ответил Петрюс.
– Я вам не друг! А окно вы заприте.
– Господин Жан Бык, – ответил Петрюс с насмешливой любезностью, – вот друг мой Людовик, считающийся отличным медиком, в две минуты поделится с вами сведениями о составе воздуха, которым можно дышать.
– Что он там о каких-то составах болтает?
– Он говорит, господин Жан Бык, – подхватил Людовик тоном той же вежливости, – что для того, чтобы атмосферный воздух не был вреден при вдыхании в человеческие легкие, он должен состоять из шестидесяти или семидесяти пяти частей азота, двадцати двух или трех кислорода…
– Да никак они с тобой по латыни разговаривают, Жан? – вмешался один из пятерки блузников.
– Хорошо же! Так я поговорю с ними по-французски!
– А коли они тебя не поймут?
– Чего не поймут, то вколотить можно.
И Жан Бык показал два кулака величиной с голову ребенка.
Несколько секунд он молча и грозно смотрел на своих противников, потом голосом, который навел бы страху на каждого простолюдина, повелительно крикнул:
– Ну, говорят же вам, заприте окошко, да поскорее!
– Может быть, вам этого, господин Жан Бык, и хочется, но я этого вовсе не желаю! – возразил Петрюс, спокойно скрещивая на груди руки, но не отходя от окна.
– Что? Ты этого не желаешь? Да разве ж ты можешь желать чего-нибудь?
– Отчего же? Каждый человек может иметь свои желания, если даже каждая скотина себе это нынче позволяет.
– Слышишь, Крючконогий, – проговорил Жан Бык, мрачно хмуря брови и обращаясь к своему товарищу, в котором можно было узнать тряпичника, – кажется, этот несчастный франтик назвал меня скотиной?
– Мне это тоже послышалось, – ответил тот.
– Ну, и что же мне остается после этого делать?
– Прежде всего запереть окно, потому что ты этого хотел, а потом поколотить его.
– Решено. Умные речи приятно и слышать.
Бык важно повернулся к приятелям и опять крикнул:
– Ну же! Запереть окно, вам говорят! Гром и молния!
– Грома и молнии нет, а окно запирать не следует! – спокойно ответил Петрюс, не изменяя положения.
Жан Бык так сильно и шумно потянул в себя воздух, казавшийся приятелям таким отвратительным, что действительно был в эту минуту похож на мычащего быка.
Робер видел, что затевается ссора, и хотел вступиться, хотя и понимал, что прекратить ее теперь уже поздно. Однако, если кто и мог это сделать, то единственно он со своим неизменным хладнокровием.
Он очень спокойно подошел к Жану Быку и сказал:
– Послушайте, милостивый государь, мы только что пришли, а когда сюда войдешь с чистого воздуха, то действительно можно задохнуться.
– Еще бы! – подхватил Людовик, – здесь вместо воздуха остается только углекислота.
– Так позвольте же нам отпереть окно для того, что бы освежить воздух, а потом мы можем и запереть его.
– Да, а зачем вы отперли его, не спросив у меня?
– Ну, так что же? – спросил Петрюс.
– А то, что следовало спросить, так вам, может быть, и позволили бы.
– Однако, довольно! – вскричал Петрюс. – Я отпер окно потому, что мне это так понравилось, и запру его, когда мне вздумается.
– Молчи, Петрюс! – перебил его Жан Робер.
– Ну, уж нет! Молчать я не стану! Неужели ты думаешь, что я позволю учить себя таким чудакам?
При этих словах товарищи Жана тоже вскочили со своих мест и подошли ближе, видимо, готовясь ответить на оскорбление.
Судя по их физиономиям, они были заодно с Жаном Быком и не прочь закончить свою последнюю карнавальную ночь хорошей потасовкой.
По костюмам их нетрудно было разгадать и их профессии.
Тот, которого Жан Бык назвал Крючконогим, был, собственно говоря, не настоящий тряпичник, а только принадлежал к числу одной из разновидностей этого ремесла, называвшейся «грабителями» и состоявшей в том, что они рылись в городских клоаках своими крючьями и иногда находили там вещи довольно ценные.
Промысел этот прекратился лет сорок тому назад, отчасти постановлением полиции, отчасти вследствие замены деревянных тротуаров каменными. Прежде же эти грабители находили в уличных канавах кольца, серьги, драгоценные камни и тому подобные драгоценные предметы, попадавшие туда часто даже при встряхивании ковров и скатертей через окна.
Третьего пьяницу товарищи обыкновенно называли Известковым мешком, а пятна извести, испещрявшие не только платье, но и лицо, и руки его, явно свидетельствовали о его ремесле каменщика.
К числу первых, т. е. ближайших друзей его, принадлежал и Жан Бык. Случай, при котором они по знакомились, настолько характерен и так ярко очерчивает силу человека, которому предстоит играть довольно видную роль в нашем рассказе, что мы находим уместным рассказать и его.
В Ситэ загорелся один дом. Лестница уже обвалилась. Наверху, у окна второго этажа, стояли мужчина, женщина и ребенок и громко, в отчаянии кричали: