Сборник 12. На посошок

Занавес упал.
Леверинг стоял ни жив ни мертв.
– Господи, – пробормотал он. – Я прекрасно понимаю всю сентиментальность и напыщенность этой сцены, однако она сражает меня наповал! Боже, что за женщина!
Он повернулся к Томасу, продолжавшему смотреть на сцену, схватившись за обитые бархатом перила. Зал взорвался аплодисментами. Занавес поднялся еще раз. Несравненная прима-балерина продолжала без устали кружиться в танце. Занавес то поднимался, то опускался, а она все кружилась и кружилась под бурные овации зала.
По щекам Томаса покатились слезы. Леверинг взял его под руку:
– Успокойтесь!
Занавес уже не поднимался, театр погрузился в полумрак. Потрясенные увиденным зрители стали расходиться. Леверинг и Томас в молчании направились к выходу.
Они остановились возле служебного входа. Через какое-то время изнутри послышался звон колокольчика. Услышав его, Томас исчез за дверью. Минуту спустя он вышел, поддерживая под руку смертельно усталую маленькую женщину в мешковатом пальто и темном платке, которая даже не заметила стоявшего возле двери Леверинга.
– Дорогая, позволь представить тебе театрального критика господина Леверинга. Припоминаешь?
– Что за представление! – воскликнул Леверинг. – Чудо!
Она стояла, опершись на руку своего супруга, шепнувшего ей на ухо:
– Горячая ванна и сон – это все, что тебе сейчас нужно. Я разбужу тебя в полдень.
Она повернулась к Леверингу. На ее лице не было ни помады, ни теней, ни румян. Ее била крупная дрожь.
Глядя мимо него куда-то в пустоту, она сказала что-то очень тихо, он и не расслышал. Только по движению губ он понял. Потом, как-нибудь в другой раз, может быть, только не сегодня, только не сегодня. Пожалуйста. Как-нибудь в другой раз. Ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее на этой тихой пустынной аллее. Она очень признательна за внимание и за терпение, ему пришлось ждать ее здесь, это так любезно. Она смущенно, как бы извиняясь, вложила ему в руку какой-то мягкий предмет и заглянула ему в глаза.
В следующее мгновение вниманием Эллен завладели желтоватые огни и мягкие сиденья такси, в которое ей и помог забраться муж. Водитель завел мотор. Томас вопросительно посмотрел на критика.
Леверинг кивнул и помахал ему рукой. Томас кивнул в ответ и, усевшись в такси, мягко прикрыл за собой дверцу. Машина тронулась с места с подчеркнутой медлительностью. Чтобы выехать из этого проулка, ей потребовалось минут пять.
Только после этого стоявший возле служебного входа в театр критик посмотрел на подарок балерины, ее объяснение.
Это было полотенце. Не больше и не меньше. Самое что ни на есть обыкновенное полотенце, мокрое насквозь. Он поднес его к лицу и почувствовал запах пота.
– Как-нибудь в другой раз, – повторил он вслух.
Приди он сюда хоть тысячу раз, он слышал бы одни и те же слова, получал бы от нее один и тот же подарок.
«Ну и гусь, ее муж! – подумалось ему. – Мог бы, по крайней мере, предупредить…»
Леверинг аккуратно сложил полотенце и, взяв такси, отправился домой.
– Водитель, – обратился он к таксисту. – Вы хотели бы владеть садом, в котором вам не разрешалось бы рвать цветы?
Немного подумав, водитель ответил:
– А на кой хрен он мне сдался, такой сад!
– Вот именно, – кивнул критик. – Зачем нужны кому-нибудь такие вещи?
Тем временем машина остановилась. Критик расплатился с водителем и направился к дому, бережно неся в руке аккуратно сложенное полотенце.
Такие вещи мистеру Леверингу были, похоже, зачем-то нужны.