Серебряный лист
Я ее успокоить хотел. И брякнулось так:
- Найдется! Львы в саду не водятся!
Она еле губами шевелит:
- Тут море, мальчик... И обрыв к морю... А Гэля...
И уткнулась лицом в дерево - плачет. А я топчусь с ноги на ногу, не знаю уж, что и сказать. Поплакала она и говорит:
- Мы с Костей пойдем в милицию заявлять. Может быть, еще... Ты с нами?
А я вот что придумал:
- Идите, тетя Тина! А я еще раз все уголки парка обегаю. Я ведь все ее любимые местечки знаю. Может, в беседке где-нибудь солнышко ее разморило, спит...
Она рукой махнула:
- Как хочешь... Только напрасно это, весь сад пройден насквозь...
Ладно, я свое знаю. Гэле по саду одной не разрешали ходить, а пуще всего - в "зону отдыха". Это так называется "зона отдыха", а на самом деле - просто овраг пустой, дикий. Дорожки по склонам вьются, крутые и скользкие. Кругом ручьи журчат, а где они, и не увидишь: трава в человеческий рост. Ни асфальта, ни скамеек, ни цветов. А чего же мы туда зашли? Гэлька попросила. "Меня, - говорит, - так и тянет, куда не пускают!" Не понравилось нам. Трава какая-то растет, цветы - белыми блюдцами. Так над ней - мухи столбом, и пахнет неважно - голова болит. А все-таки, может, там она, упрямая? Если даже искали... Ведь такая глушь, что слона можно в зелени упрятать. И пошел я через весь сад к "зоне отдыха"...
Калиточка там легонькая. Несколько ступеней каменных. А дальше сплошная тебе природа. Под мостиком хвощи растут, огромные. Папоротник перья зеленые раскинул. Деревья косматые, мохом заросли, и все кругом плющ душит.
Я по дорожкам - вверх, вниз. Тихо. И людей никого нет. Сюда редко кто забредает. Только птицы - свое: "Тё-тё-тё! Тиу-тиу!"
Взмок я наконец, и дыхание сбилось. Сел на камень, глаза закрыл. Птиц слушаю. И думаю: куда же она убежала? И зачем? Не может быть, чтобы с обрыва... Там место людное, беседка с перильцами. Нет, не может быть!
Вдруг птицы замолкли. И сзади меня, в груде листьев перепрелых, в лопухах - легкое такое шевеленье. Я замер, словно деревянный. Не она ли бредет? Как бы не испугать! Меня-то она не видит, от неожиданности и споткнуться может...
Чуть дыша, оборачиваюсь назад. А в траве - как лента стальная переливается... Змея!
Ну, и скакнул же я! Жаль, без планки, а то бы Брумеля победил! Отбежал порядочно. И тут уж другие мысли потекли: вдруг змея ядовитая? А Гэля не видит... И вся картина уже представилась: потянулась девчушка на шорох, а змея как ужалит, и никого нет вокруг... Я еще больше стал себя ругать. Ведь это она от скуки одна убежала. Привыкла со мной бродить, а тут я пропал и пропал. И сиди вдвоем с Базиликом на крылечке... Сама с тоски замяучишь!
Я опять зашагал. А где и ползком, где карабкался, за деревья цеплялся. Ветки раздвигал. Нет! И опять поворот в мыслях: может, вышла она за ворота да и побрела себе по деревне... А сейчас, конечно, милиция ее уже разыскала, и теперь у них одно беспокойство осталось: куда же этого Сережку унесло?
Совсем я растерялся. Стою чурбан чурбаном. То ли дальше искать, то ли вернуться. И вдруг впереди, в бузиннике, словно цвет розоватый мелькнул. Смотрю и не соображу: бузина-то белым цветет...
Потом сообразил. Сарафан ее, розовый... Бросился.
Сидит. Комочком сидит, как обезьянка маленькая. Руками голову обхватила. Я ей - тихо, тихо:
- Гэля! Гэлечка!
Она вздрогнула и еще больше сжалась. Потом хрипло так отозвалась, головы не подымая:
- Се-ре-жа! Иди сюда, Сережа!
Сел я рядом с ней, прямо на траву. И чего-то так испугался, не знаю, чего. Затрясся весь, будто замерз.
- Ты зачем тут сидишь? Мама ищет, дядя Костя... Она шепчет:
- Не знаю... Что это... Не знаю! И как заревет!
Я ее даже по голове погладил. Уж так жалостно плачет. Уговариваю:
- Ты погоди, расскажи все по порядку... Случилось что? Обидели тебя?
Она головой замотала:
- Нет! Сама! Помнишь, духи мы пролили? "Серебряный лист"? Дядя не догадался. Думал - высохли. А у меня с тех пор глаза болели. Я их кулаками терла. И сердце так сильно билось, как будто температура. А я не говорила никому...
И замолчала - слезами захлебнулась. Я опять ее - по голове:
- Ну, ну, дурашка, чего?
- Сегодня... Убежала... Птица пищит, я за ней. И сюда забралась. Веткой... Веткой сбило очки. И все по-другому стало. Ушло - далеко, далеко. Я не знаю... Я идти не могу - земли как будто нету!
Страх меня заледенил всего. Зуб на зуб не попадает. И как сумел все-таки - руки ее осторожно приподнял, голову откинул. Она вся зажмуренная, и слезы, слезы по лицу...
- Посмотри! - кричу. - Не бойся! Глаза открой! Шире!
Она чуть разлепила ресницы. Я уж и сам - чуть не в слезы:
- Смотри, смотри, Гэля!
И глаза ее раскрылись. Синие. Мокрые. Живые.
И поворотились - медленно, трудно - прямо ко мне.
- Гэлька! - закричал я. - Ты же нечаянно вылечилась! "Серебряным листом"! Ты видишь!
А она все плакала, плакала, плакала...
Это все летом было. В курортном городе. А сейчас уже осень. Я уроки сделал и перечитываю письмо от дяди Кости. Он пишет, что все горные растения, семена которых прислал ему старый пастух, изучаются в Академии наук. И что Гэля ходит в первый класс. Писать она еще не научилась, но зато посылает мне...
И я беру в руки Гэлин подарок. Подношу к лицу, вдыхаю удивительный запах. Трудно даже поверить, что так может пахнуть узкий листочек, весь серебряный, словно крохотная рыбешка.