Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода)
Конечно, я не рассказываю это внучке, я ей про то - как прыгают в снег разгоряченные люди, которые потом возвращаются в жар и бьют себя вениками, поливая при этом квасом раскаленную печку.
И тут справедливо сказать: не говори о том, чего не знаешь. Не жарилась, не прыгала... Это верно. Но в бане бывала, учась в университете, и шайку брала, и не знала, куда девать номерок от шкафчика, но главным было чувство срама, не личного, а какого-то надмирного срама наготы и беззащитности.
– Мы будем ходить в эту баню? - спрашивает внучка.
– Нет, - говорю я, - она не наша.
– Слава Богу! - кричит внучка".
Эта странная нелюбовь и дурные воспоминания о славнейшем из русских установлений объясняются, должно быть, тем, что сама Щербакова выросла в провинции, в советские годы. Не буду говорить и о Москве, потому как не москвич; знаю только, что есть в столице знаменитые Сандуны, в которые сейчас простому человеку ходу нет: там резвятся только новые русские, таковы цены. Слышал еще, что для пенсионеров устраивают в банях льготные часы по субботам.
Но в мое время и в Питере бани были вполне приличные. Были и знаменитая - в Фонарном переулке. В Пушкине была хорошая баня, где, говорят, умер, выпивая и закусывая (подавился куриной костью), знаменитый футбольный комментатор, а до этого вратарь ленинградского "Динамо" Виктор Набутов. Впрочем, где он действительно умер - об этом, как семь городов о родине Гомера, спорили и питерские бани. К слову, в Америке в любом пищевом заведении висят плакаты - как спасти подавившегося человека: нужно крепко обхватить его сзади за талию и несколько раз сильно ударить кулаком по собственной руке. Это знает любой американец, а вот сотрапезники Набутова не знали.
Самое смешное, однако, что объяснение слова "пространщик" есть в самом рассказе Платонова, я же говорил о нем по памяти, не заглянув в текст.
"Женщина обернулась лицом к Иванову, и он узнал ее. Это была девушка, ее звали "Маша - дочь пространщика", потому что так она себя когда-то назвала, будучи действительно дочерью служащего в бане, пространщика... Она тоже возвращалась домой и думала, как она будет жить теперь новой, гражданской жизнью; она привыкла к своим военным подругам, привыкла к летчикам, которые любили ее, как старшую сестру, дарили ей шоколад и называли "просторной Машей" за ее большой рост и сердце, вмещавшее, как у истинной сестры, всех братьев в одну любовь, и никого в отдельности".
И, тем не менее, семантика этого слова у Платонова неоднозначна - недаром появляется "простор", вообще бездомность человека на войне, затерянность его в чуждых пространствах. Иванов возвращается домой, но сходит с Машей на ее станции и живет у нее несколько дней. Пространство его не отпускает. А потом он снова хочет уйти из дома. В подробности входить не будем, рассказ хорошо известен, надо только сказать, что эта тема очень часто встречается у Платонова: побег героя из дома от жены, с последующим возвращением, а иногда и с новым побегом. Таковы знаменитые рассказы "Река Потудань" и "Фро". Так что пространщик у Платонова не просто банный мужик, и само это слово у него амбивалентно, сочетая в себе признаки действительного пространства и тесного бытового закоулка, "пространка". Тынянов писал, что поэтическое слово живо сдвигами оттенков значения, а Флобер говорил, что бывают синонимы логические, но нет синонимов поэтических.
Как сказал поэт: "Пространство спит, влюбленное в пространство".
Как известно, самые худые в русской литературе слова о бане - у Достоевского. В "Преступлении и наказании" Свидригайлов говорит:
"Нам вот всё представляется вечность, как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность".
И дальше:
"А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы непременно нарочно сделал!"
Но это метафизика, а мы говорим о быте (правда, тоже ставшем отчасти метафизическим, то есть выходящем за пределы опыта). Непременный атрибут банного действа - веник. Вот сейчас и поговорим о вениках. В "Красном колесе" Солженицына приезжает в отпуск с фронта солдат Арсений Благодарёв. Жена его Катёна, как положено, готовит баньку.
"В сенцах баньки накидана солома чистая, и под окошком на лавёнке выложила Катёна чистое мужнино белье. Солдатскую верхнюю рубаху и сапоги с портянками скинул Арсений - внутрь нырнул. Натоплено в меру, слишком-то жарко Сенька и не любит. (...)
Всё показала - и вертанулась:
– Так ладно, Сень, я пойду.
А - на полмига дольше, чем в дверь шмыгнуть, - лишний повёрт, лишний окид глазом.
– Чой пойдешь? - протянул Арсений медленную руку и за плечо задержал.
Катёна - глаза вбок и вниз:
– Да ночь будет.
– Хэ-ээ! - раздался Сенька голосом, - до ночи не дождаться!
Подняла Катёна смышленые глаза:
– Феня вон покою лишилась, доглядывает. Счас томится там, минуты чтёт, когда ворочусь.
А Сенька руку не снял.
И Катёна уговорчиво:
– Расспрашивать будет. Стыднушко.
Вот это девичье-бабье стыднушко, если вправду оно тлеет, не придуманное, никогда Арсений понять не мог. 4
– О-о-ой! - зарычал, как зевнул, широко. - И расскажешь. От кого ж бедной девке узнать?
Опять голову опустя и тихо совсем, шепотком:
– И лавка узкая, Сенюшка...
– Да зачем нам лавка? - весело перехватил Сенька. Перехватил ее двумя лапами и к себе притягивал.
А Катёна голову подняла, медленно подняла, и - в полные глаза на мужа - и как будто с испугом, а он же ее не пужал, аль то бабья игра такая, - их пойми:
– А веником - не засечешь?
– Не засеку-у-у! - Сенька довольно, и уж сам, рукой торопя...
А она, задерживая:
– А - посечешь?..
И как это враз перечапилось: то сечки боялась, а то вроде бы упустить ее боится. Еще гуще Сенька в хохот:
– Посеку-у-у! Подавай хоть счас!
И Катёна - еще одетая, как была, - погнулась за березовым веником!
И - бережно, молча, перед собой его подымая... выше своей головы, ниже сенькиной... подала!