Орден куртуазных маньеристов (Сборник)

 
Изабель
Изабель, Изабель, Изабель!
Бьет серебряный колокол лунный,
и всю ночь я хожу как безумный,
и твержу без конца ритурнель:
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
В этот вечер декабрьский, морозный,
в город северный, туберкулёзный
вдруг тропический вторгся апрель.
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
Подо мною морские глубины,
в небе звёзды как крупные льдины,
воздух чёрен и густ, как кисель.
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
В этих дышащих зноем Карибах,
в этих рифах, проходах, изгибах
посадил я свой клипер на мель.
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
У акул здесь огромные зубы,
не доплыть мне без лодки до Кубы
лодку съели моллюски и прель.
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
Почему берега твои скрылись,
почему с неба льды повалились,
почему разыгралась метель?
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
Вёз я к синему острову Куба
не закованных в цепи йоруба,
не солдат, не французский бордель.
Изабель!
Изабель, Изабель, Изабель!
Вёз я сердце, разбитое сердце.
Что же силы небесные сердятся
и мозги мои, кровь и стихи мои
превращают в бездарный коктейль?
Изабель!
1992
 
Из классики
Ты жива еще, моя резвушка,
жив ли ты, мой ангел юных лет?
У меня всегда взлетает пушка,
стоит вспомнить глаз твоих букет,
стоит вспомнить задранную ногу,
прелестей твоих упругий вид.
Выхожу один я на дорогу,
сквозь туман кремнистый путь блестит.
Не жалею, не зову, не плачу
ни о чем, но в сердце ты одна.
Промуфлонил я свою удачу.
А ведь были, были времена!
Все, кого я знал на этом свете,
от твоей ослепли красоты.
Помню, как в сиреневом берете,
голая, на мне скакала ты.
И, скача на мне, бычок сосала
через малахитовый мундштук,
и стихи Есенина читала:
«До свиданья, до свиданья, друг…»
Не хотел с тобой я расставаться,
только ты исчезла, не спросясь.
Ты ушла к другому кувыркаться,
я с твоей сестрой наладил связь.
Пусть она красивей и моложе,
и мундштук сосет совсем как ты, --
не забыть мне той атласной кожи
и лица надменные черты,
влагу вулканического лона,
дух волос русалочий, речной
и того мордатого муфлона,
что сейчас смеется надо мной.
 
Ивовая кансона
Вам покажется нескромным предложение направить
ваши ножки озорные к этим ивовым кустам,
там смогу я вас изрядно улестить и позабавить,
на песочке возле речки хорошо нам будет там.
Беззастенчиво сияет полуденное светило,
видел я не раз, как девы, схоронившись от людей,
свой цветок под солнцем нежат, чтоб лучами теребило,
и порою хрипло шепчут: «Жарь меня, злодей, злодей».
Будем двое – я и солнце – целовать коленки ваши,
гладить плечи, грудь и бедра и цветочек теребить,
а потом я вас накрою, чем светило ошарашу,
пусть меня целует сзади, я же буду вас любить.
Это лето, это небо, эта речка, эти ивы,
эти губы, что ласкают эту кожу здесь и здесь!
Как не знали до сих пор вы, как посмели, как могли вы
быть в неведеньи, что в мире я и брат мой солнце есть?
 
Золотая карта
Ночевала карта золотая
на груди утеса-президента,
эта карта стоила 100 тысяч
долларов и 52 цента.
Посмеются и бомжи босые:
президент сворует много больше,
даже и не президент России,
а глава обычной чмошной Польши.
Нет, скажу я, всякие бывают
президенты в этом странном мире,
да, одни людишек раздевают,
а другие, хоть убей, не стырят.
Этот президенти был президентом
ОАО "Отечество и куры",
и любил он кур еще студентом
в институте зрелищ и культуры.
И хоть он учился по культуре,
снились ему куриц мириады:
прочитал в какой-то он брошюре,
что у кур большие яйцеклады,
что китайцы, чтобы сбросить газы,
кур как женщин под хвоста утюжат.
Ну и что? У нас в горах Кавказа
ослики для этих целей служат.
Но с ослом в общаге будет трудно,
рассудил студент, а куры слаще,
куру и зажарить можно чудно,
и менять строптивых можно чаще.
И развел студент немалый птичник
в общежитьи зрелищ и культуры,
каждой тыкал лысого в яичник,
и кудахтали от счастья куры.
...Пронеслась, как кура, перестройка,
стали жить мы при капритализме,
и студент решил: "А-ну, постой-ка,
обрети, брат, место в новой жизни!"
Бросил службу во дворце культуры,
прикупил пяток участков дачных,
помогли ему милашки-куры
провести ряд дел весьма удачных.
Ведь поскольку яйцеклады были
у его курей мощней и шире,
то яйцо несушки приносили
больше прочих раза так в четыре.
И посколку расширялось дело,
он один с курями не справлялся,
тех, кто стал курей топтать умело,
повышать по службе он старался.
Он платил хорошую зарплату
и его работники любили.
А ведь был задротом он когда-то,
петухом в общаге все дразнили.
Он сейчас утес капитализма,
да, петух, но ведь в хорошем смысле!
Оплодотворяет он Отчизну,
чтобы с голодухи мы не скисли.
Пусть сто тысяч долларов на карте
для кого-то будет маловато,
я скажу: ребята, не базарьте,
дайте мне ту карточку, ребята.