Орден куртуазных маньеристов (Сборник)

 
* * *
Постепенно тоска разъедает мое естество,
Чтоб я заживо умер, чтоб в страхе чуждался всего,
Чтоб в телесном мешке, ковыляя средь уличных стад,
Нес бы внятный лишь мне нестерпимый, чудовищный смрад.
Всё забрызгано ядом меня отравившей змеи,
Разлагается мир, сохраняя лишь формы свои,
До чего ни дотронусь – разлезется внешняя ткань
И зловоние гнили безжалостно стиснет гортань.
И о чем ни подумаю – словно зловонья хлебнул:
Пусть улыбкой своей окружающих я обманул,
Но честнее меня заурядный покойник любой –
Он лежит в домовине и землю не грузит собой.
Я увижу пригорок уютный, узор травяной,
На мгновенье постигну все то, что случилось со мной,
И покатятся слезы, поскольку никто ведь не рад
В стройной храмине мира во всем видеть только распад.
Я внезапно увижу, как дивно вокруг бытие,
Только радости нет – запоздало прозренье мое:
Я уже не от мира сего, а пришелец оттоль,
Где лишь скрежет зубовный во тьме, безнадежность и боль.
Не спеши в этих строках напыщенность видеть и ложь –
Ты по жизни плывешь, но не знаешь, куда приплывешь,
В Море Мрака впадает немало невидимых рек,
И кто выплыл туда – по названию лишь человек.
 
* * *
Так легкие мои сипят,
Что просто делается жутко.
Там черти дерзкие сидят,
И атаман их – бес Анчутка.
Когтями легочную плоть
Свирепо бесы раздирают,
И странно, почему Господь
На это ласково взирает.
Напрасно я поклоны бью –
Господь ведет себя нечутко.
Его я искренне люблю,
Ему же нравится Анчутка.
Я вечно хмур и утомлен,
А черт – затейник и проказник.
Скучающему Богу он
Всегда готов устроить праздник.
Гогочет адская братва,
Когтями действуя умело,
И рвутся легких кружева,
И кашель сотрясает тело.
Занятно Богу видеть, как
Строитель вавилонских башен
Ворочается так и сяк,
Чтоб только успокоить кашель.
Пытаюсь я произнести
Молитву жесткими устами,
А черти у меня в груди
Щекочут весело хвостами.
Пусть бронхи испускают свист,
Во рту же солоно от крови,
Но я, однако, оптимист,
И мне страдания не внове.
Поскольку есть всему конец,
Придет к концу и эта шутка,
Зевнет на небе Бог-Отец,
И успокоится Анчутка.
 
* * *
Я не люблю предметы моды,
Чья ценность мерится деньгами,
Зато люблю смотреть на воду,
Зато люблю смотреть на пламя.
Как память об иной отчизне
Мне танец пламени и дыма.
В нем вечность и текучесть жизни
Переплелись нерасторжимо.
Покуда пламя, как котенок,
Ворочается на угольях,
Выходит память из потемок,
Сгустившихся в моих покоях.
Ты помнишь? В той стране прекрасной
Жизнь словно греза проплывает.
Любовь там может быть несчастной,
Но безответной не бывает.
И грусть во мне не зря рождает
Вода, воркующая нежно:
Мне, кажется, она впадает
В моря моей отчизны прежней.
Там нищета и несвобода
Людей счастливых не тревожат:
Того, что им дает природа,
Хитрец присвоить там не может.
Не будет в тех угодьях чудных
Того, что тягостнее гири –
Воспоминаний, даже смутных,
О здешнем беспощадном мире.
 
* * *
Только русские здесь кресты на могилах,
Только русские надписи на надгробьях,
Только русские лица на фотоснимках,
Вделанных в камень.
Всюду чистые трели незримых птичек,
Как ручьи, под ветром лепечут листья,
И шаги шуршат, и от этих звуков
Чище молчанье.
На уютный пригорок в курчавой кашке
Поднимись – и увидишь как на ладони
Лабиринт оградок хрупких, в котором
Бродит старушка.
В этом городе предки твои не жили,
Нет родни у тебя на этом погосте,
Но с пригорка кажется: видишь близких
Отдохновенье.
Может быть, над этим кто-то пошутит,
Как оно в обычае стало нынче;
Ты прости – пусть чистой душа пребудет,
Как этот вечер.
 
* * *
На опушке полянку мы открыли –
Под текучей березовою тенью
Молча там столпились и застыли
Маленькие кроткие растенья.
По вершинам ветерок пробегает,
Проливающий лиственные струи,
На полянке же бабочки порхают,
На соцветьях маленьких пируя.
Здесь и мы расположились для пира,
Но вино стоит нетронуто в чаше,
Ибо ветер, облетевший полмира,
Загудел прибоем в нашей чаще.
И слепящие пространства полевые
Потекли, отделенные стволами,
И гигантские пятна теневые
Потянулись вслед за облаками.
И мы видим из нашего затишья,
Как, покорные тяге этой древней,
Двинулись сутулые крыши
За бугром укрывшейся деревни.
Перелески вздохнули и поплыли
С копнами бесчисленными в свите,
И за что бы нынче мы ни пили –
Всё равно мы выпьем за отплытье.
Мы стремнину ощутили мировую –
Ту, что всё за собою увлекает,
И кукушка незримая кукует –
Словно чурочки в поток опускает.
И пусть всё останется как было,
Связано недвижности заветом,
Всё же что-то незримое отплыло,
Чтоб скитаться по вселенной вместе с ветром.