Семейное дело

— Надо бы покопать, — нахмурился Слава.
— Ну вот! А говоришь, «все ясно», «какие тут глубины»…
— Так чего ж ради мы с тобой спорим? — уперся Слава. — Я сказал всего-навсего, что те, кто пишут на заборах и на стенах, — хулиганы, а ты говоришь, что они — уголовники. Я тебе сказал, что граффити — это дурь, а не искусство…
— Так ведь в том-то и дело, что именно искусство! — Турецкий метался в поисках слов, нужных для того, чтобы переубедить несговорчивого друга. — Со своими творцами, своими потребителями, своими законами. Не говоря уже о том, что нацарапать на заборе слово из трех букв доступно каждому, а чтобы создать произведение граффити, новичку приходится потратить не один месяц, а то и не один год…
Слава Грязнов смотрел на друга такими кроткими увещевающими глазами, что объяснения мало-помалу увядали, пока вовсе не канули в пустоту.
— В конце концов, Слава, это красиво. Просто красиво — для людей, которые ценят такую красоту. Поверь.
Турецкий и сам не понимал, зачем ему нужно, чтобы Грязнов поверил в красоту граффити, к которой Александр Борисович и сам был не слишком восприимчив. Может быть, потому, что при игнорировании этого факта рассмотрение дела становилось слишком прямолинейным, из него исчезали какие-то неожиданные точки и углы зрения, которые могли оказаться решающим для разгадки.
Могли, впрочем, и не оказаться…
— Так и быть, Слава, оставлю тебя в покое. Можешь считать граффити искусством, можешь не считать. А мне пора уделить внимание человеку, для которого граффити — искусство, а не что-нибудь другое. Большую часть жизни она, образно говоря, под его сенью провела…