Осколки чего-то красивого

— Я об этом думал… — мрачно кивнул Ленинджер. — Пошли, долго спускаться еще…
Да, спускаться долго. Тут канатная дорога — туристы катаются. Сплошные охи и ахи со всех сторон… да еще и солнышко светит так весело… и снег блестит на дальних пиках…
На фоне всего этого великолепия семнадцатилетний Ленинджер кажется еще суровее…
Элина все равно радуется. Она только вчера приехала в гости к своему двоюродному брату Ленинджеру, который никогда не улыбается. Почему, Элина не спрашивала — привыкла, что он всегда такой; к тому же, Ленинджер при всей своей кажущейся суровости очень ласково относился к ней и любил свою маленькую сестренку, как бы там ни было…
— Госпожа Райя, ваш Ленинджер всегда такой?
— Да… с тех пор, как его отец разбился… он был альпинистом…
— Простите… я не хотел тревожить такие болезненные воспоминания… Простите…
Из окна, с балкона открывался отличный вид на гору. Иногда, что-то находило на Ленинджера, он сидел и смотрел в бинокль и будто что-то видел. Отвлечь его в такие моменты было почти невозможно.
Однажды мама спросила, на что же он смотрит. Сын молча протянул ей бинокль и показал на вершину горы, где, точно обломок кости, выдавался вперед кусок горного плато, которое Ленинджер именовал почему-то Плато Небес.
— Там ничего нет, — сказала мама.
— Если ты ничего не видишь, это не значит, что там ничего нет, — ответил Ленинджер неожиданно — и ему влетело за то, что эти слова прозвучали резко и грубо…
С тех пор он стал более замкнутым и с мамой почти не разговаривал… впрочем, как и с кем-либо еще.
Кроме Элины!
Когда она приезжала, Ленинджер будто оживал. Он начинал и разговаривать, и интересоваться чем-то помимо созерцания Плато Небес.
— Братик! Куда ты смотришь? — весело спросила однажды Элина.
— На гору, — ответил Ленинджер серьезно, но мягко.
— А что там?! — сестренка просто сгорала от любопытства.
Ленинджер с минуту помолчал: вспоминал тот случай с мамой и думал, стоит ли говорить… а потом молча вручил Элине бинокль и показал на Плато.
— Что ты видишь? — спросил он.
— Там человек в черном плаще, на самом краешке. Вниз смотрит, — сказала Элина. Ленинджер даже попытался улыбнуться, чего давно с ним не бывало. Просто на душе у него стало легко и спокойно… как у человека, которого поняли…
— Сейчас он прыгнет, — сказал Ленинджер.
— Но он же разобьется! — испугалась Элина.
— Нет, — уже по-настоящему улыбнулся Ленинджер, — смотри…
Человек разбежался и, раскинув руки, прыгнул в пропасть…
…восемь секунд… столько летит отсюда вниз брошенный камень…
Человек тоже летел… казалось, это было очень долго. Он падал — и ветер трепал за его спиной длинный тяжелый плащ, постоянно разворачивая его до совершенно невероятных размеров.
И, когда до земли оставалось где-то полторы секунды, произошло невероятное: единым взмахом за спиной человека взметнулись гигантские кожистые крылья, совсем как у дракона…
Они сделали несколько чудовищно сильных взмахов, поднимая крохотную в сравнении с ними человечью фигурку в синее безоблачное небо…
Он летел вверх и в даль, пока не превратился в черную точку и не исчез из виду…
— Та площадка, которую я тебе показывал — это взлетная полоса, — объяснил Ленинджер. — Завтра я так полечу, а ты будешь на меня смотреть…
…Крохотная фигурка брата прошлась по краю пропасти. Потом он отступил на несколько шагов, разбежался и прыгнул…
…Раскинув руки, он полетел вниз…
А Элина, замершая в ожидании, считала секунды…
"Раз…"
В голове почему-то мыслей у Ленинджера сначала вовсе не было — свист ветра в ушах заполнил все сознание, не оставив им места. К нему надо было привыкнуть…
"Два…"
"…Холодно," — вот первое, о чем Ленинджер ясно и четко подумал…
"Три…"
Стало страшно — страх кольнул сердце и начал разгораться со страшной силой…
"Четыре…"
Ленинджер вспомнил о драконочеловеке, столько раз взлетавшем с Плато Небес до него, представил его так ярко, что этот образ вытеснил все, что было: и страх, и холод, и мысли… Осталась только Вера, непоколебимая, как монолит.
"Пять…"
Скучно… Ему казалось, что полет длится вечность.
"Шесть…"
Ленинджер подумал об отце, об Элине — и на душе стало совсем светло и тихо…
"Семь…"
Он закрыл глаза — и вдруг тело обрело невесомую легкость, будто тот самый свет, поднявшийся из темниц души, подарил ему крылья и вознес в свободное безграничное небо…
"Восемь…"
Элина не увидела ни волшебного взмаха крыльев, ни полета в небеса… Она увидела, что брат ее просто упал, и… поняла, что он разбился насмерть…
Хотя он не успел ей досказать одну свою фразу: "Если ты что-то видишь, это не значит, что оно действительно так…"
(5 сентября 2003 г)
  
402. 6 сентября 2003 г —У каждого Бога на Земле есть любимчик…
 
 
 
Тебя одарит меткостью стрелок,
 
Направив тебе в спину сталь и древко —
 
И ты, шагнув за жизненный порог,
 
Уснешь мгновенно и мертвецки крепко.
 
А может быть, наклонишься к воде —
 
Как будто вволю пожелав напиться —
 
И осознаешь, что пришел в Нигде
 
И был подстрелен, как в полете птица.
 
Но мир прекрасен, будто снова юн,
 
Пока враги не натянули луки:
 
Песок ложится на верхушки дюн
 
И есть надежда — вдруг да дрогнут руки;
 
И есть надежда, что стрела взлетит
 
И не найдет подставленную спину;
 
Что Матерь Небо снова защитит,
 
Оставив жизнь любимчику и сыну.
 
 
(6 сентября 2003 г)
  
403. —Песнь о Пандере
 
 
 
Для меня в тишине милый голос звучал,
 
Белый мед, сладкий мед, липкий мед источал.
 
Ты любила букеты
 
Из джинсовых роз,
 
И зимою и летом
 
Я их тебе нес.
 
Как быть непобедимым,
 
Горя, не гореть, -
 
Проще, чем стать любимым…
 
Для феникса смерть
 
Неподвластна законам,
 
Все возможно вернуть,
 
Если зубы дракона
 
Не грызут твою грудь.
 
Так послушай же, Лютер:
 
Злословь — не злословь —
 
Только вот за валюту
 
Не купишь любовь.
 
Бесполезны и сила,
 
И уменье стрелять…
 
О, она не любила
 
И сумела предать.
 
Был убийцей и вором,
 
Зря коснулся мечты…
 
Вот бы спрятаться в нору,
 
Как спрятался ты…
 
(6 сентября 2003 г)