Лейли и Меджнун

  
ГЛАВА XX
 
 О том, как укрепились нити дружбы между Науфалем и отцом Меджнуна, как Меджнун убежал в степь и встретил там пастуха из племени Лейли, как безумец лишился сознания и уподобился барану или хотанскому джейрану, которого приносят в жертву в честь праздника «Курбан» 
 
 
Кто ехал на верблюдице стихов,
 
Тот песню пел, и был напев таков:
 
 
 
Когда безумец в отчий дом вступил,
 
Обрадовался тот, кто грустен был,
 
 
 
Отец повеселел душой опять,
 
Помолодела сгорбленная мать,
 
 
 
В парчу одели сына, в тонкий шелк…
 
Об этом деле разговор не молк,
 
 
 
Сердца людей он заставлял расцвесть!
 
Узнал и Науфаль благую весть.
 
 
 
Он тосковал о юноше больном,
 
Он горевал, скорбел душой о нем.
 
 
 
Прогнал счастливый слух его печаль!
 
И, чтоб Меджнуна видеть, Науфаль
 
 
 
Помчался вскоре к племени Амир.
 
Забыто горе в племени Амир,
 
 
 
С любовью встречен знатный воин был,
 
Прием сердечен и достоин был,
 
 
 
За гостя каждый жертвой стать готов!
 
И, дружбу выказав на сто ладов,
 
 
 
Меджнун и полководец обнялись,
 
Как две лозы, они переплелись.
 
 
 
И долго в стане племени Амир
 
В честь Науфаля шел веселый пир.
 
 
 
Был весел Науфаль, доволен всем,
 
Не видел, что Меджнун смущен и нем.
 
 
 
Когда зашла вечерняя заря,
 
Как Науфаль, отвагаю горя,
 
 
 
Когда меджнуноликим небесам
 
Предаться время пробило слезам,
 
 
 
Разбросить всюду горсти звезд своих —
 
Опресноки припасов путевых, —
 
 
 
Тогда и гость дорогою прямой
 
Направил скакуна к себе домой.
 
 
 
Был весел Науфаль, ретив скакун, —
 
По-прежнему невесел был Меджнун.
 
 
 
Отец его, с собой наедине,
 
Так думал: «Прибыл Науфаль ко мне,
 
 
 
Меня возвысил он среди людей,
 
Мой дом почтил он милостью своей.
 
 
 
Мне полководец оказал почет…
 
Какая цель его сюда влечет?»
 
 
 
И вспомнил он: «Твердили все кругом:
 
С Меджнуном Науфаль давно знаком,
 
 
 
Меджнуна ради обнажил он меч,
 
Меджнуна сыном он желал наречь,
 
 
 
На дочери своей женить его…
 
Да, склонен он вступить со мной в родство
 
 
 
А нет, — зачем он прискакал в мой стан?
 
У Кайса не такой высокий сан,
 
 
 
Чтоб запросто к нам ездил Науфаль!
 
Без повода он прибыл бы едва ль…
 
 
 
Мы Науфаля посетим сейчас, —
 
Того учтивость требует от нас,
 
 
 
Проявим кротость в разговоре с ним,
 
Потом слова о браке изъясним.
 
 
 
Нам будет радость, если скажет: да!
 
А скажет: нет! — смиримся мы тогда.
 
 
 
И вот старейшин всех собрал глава.
 
Одобрили они его слова.
 
 
 
Решили: Кайс останется в дому, —
 
Не подобает выезжать ему.
 
 
 
И вот плеяды полночи зажглись,
 
И люди, как плеяды, собрались,
 
 
 
И двинулись они степным путем,
 
И сто рассказов повели потом,
 
 
 
И побасёнкам не было конца.
 
Увеселяя так свои сердца,
 
 
 
Достигли науфалевых шатров.
 
Они нашли гостеприимный кров.
 
 
 
Умом высок и светел Науфаль!
 
Гостей с почетом встретил Науфаль,
 
 
 
Он поместил их в лучшие шатры,
 
И начались веселые пиры.
 
 
 
И гости, молчаливые досель,
 
Открыли, в чем их посещенья цель.
 
 
 
Был Науфаль обрадован весьма.
 
Благая весть для сердца и ума!
 
 
 
Сказал: «Давно уже, по мере сил,
 
Заботу о Меджнуне я вкусил,
 
 
 
О браке слово я сказал давно,
 
То слово крепкое навек дано,
 
 
 
Отказывать не стану и теперь.
 
Назад ступайте к стану вы теперь,
 
 
 
А здесь для пира свадебного я
 
Велю готовить яства, пития.
 
 
 
Меджнуна сыном скоро назову —
 
Желаньем этим только и живу».
 
 
 
И свадьбы день назначил Науфаль.
 
Приготовленья начал Науфаль,
 
 
 
Чтоб угощеньем на пиру блеснуть…
 
Простились гости и пустились в путь,
 
 
 
Поехали, довольные собой,
 
Не зная, чтo им суждено судьбой.
 
 
* * *
 
 
Случилось так: Меджнун в своем шатре
 
Метался, как преступник на костре,
 
 
 
Его объяла пламенем любовь,
 
Лишила воли, в степь толкала вновь.
 
 
 
И вырвался язык огня любви,
 
И выбежал безумец в забытьи.
 
 
 
Родных разбив надежды, — убежал,
 
В пустыню без одежды побежал.
 
 
 
Так мчится до заката солнца он,
 
Не знает сам, куда несется он, —
 
 
 
Любовь Меджнуна по степи несла.
 
Но вот седое небо до Козла  [13]
 
 
 
Домчалось, наконец, издалека,
 
Собрало звезды — капли молока,
 
 
 
Лепешку приготовило оно,
 
И снова солнце мира зажжено!
 
 
 
И услыхал Меджнун блеянье вдруг,
 
И стадо увидал баранье вдруг,
 
 
 
И встретился в пустыне с пастухом, —
 
Казалось, был ему пастух знаком,
 
 
 
И пастуха страдалец поразил,
 
Страдальца о здоровье он спросил.
 
 
 
«Твой лик благословен! — Меджнун вскричал, —
 
Скажи, где прежде я тебя встречал?
 
 
 
Меня влечет к тебе твой добрый нрав!»
 
Сказал пастух, к ногам его припав:
 
 
 
«Мой жребий скромен — я пастух простой.
 
К баранам отношусь я с добротой,
 
 
 
С ягнятами беседую всегда,
 
Лейли принадлежат мои стада.
 
 
 
В народе я видал тебя не раз,
 
Страданья школу ты прошел у нас,
 
 
 
Давно я знаю про твою беду,
 
Но я лекарство для тебя найду!»
 
 
 
Меджнун, чтоб высказать любовь свою,
 
Упал пред ним, он сделал бровь свою
 
 
 
Подковкой для сандальи пастуха,
 
Воскликнул: «О не ведавший греха!
 
 
 
Твои слова, как душу, я приму,
 
Вернул ты душу телу моему!
 
 
 
Ты мертвых оживляешь, как Иса,
 
В пастушестве творишь ты чудеса!
 
 
 
О ты — Муса: твой клич законом стал!
 
Ты — Аарон: твой жезл драконом стал!  [14]
 
 
 
Нет, Хызром стал ты на моем пути,
 
Живую воду мне помог найти!  [15]
 
 
 
В ночи разлуки стал ты светом дня.
 
Я болен страстью. Пожалей меня».
 
 
 
Сказал пастух: «Благословен твой путь!
 
Мой друг, со мной до вечера побудь,
 
 
 
Мне ведомо влечение твое,
 
Мне сладко излечение твое».
 
 
 
И вот Меджнун весь день в пыли бредет,
 
Но длится долгий день, как целый год.
 
 
 
И вот заходит солнце. День потух.
 
К становищу погнал стада пастух,
 
 
 
Потом баранью шкуру показал:
 
«Накинь ее на плечи, — он сказал, —
 
 
 
Войди в нее, Меджнун, согни свой стан
 
И стань четвероногим, как баран,
 
 
 
И буду в стаде я тебя пасти, —
 
Такого случая не упусти.
 
 
 
Узнай: как солнце озаряет мир
 
В созвездье Овна, так и твой кумир,
 
 
 
Играя и резвясь в кругу подруг,
 
Сюда приходит, на зеленый луг,
 
 
 
Чтобы взглянуть, как мы доим овец,
 
Блеснуть, как солнце, для простых сердец,
 
 
 
Дойдет она до головы твоей, —
 
Тогда на пери бросить взгляд сумей!»
 
 
 
И вот Меджнун — таков его удел —
 
Баранью шкуру на себя надел,
 
 
 
И весь вошел в нее, согнув свой стан, —
 
И стал четвероногим, как баран.
 
 
 
И вот встает становище вдали,
 
И вот бежит с подругами Лейли, —
 
 
 
Так в ореоле звезд блестит луна.
 
Она тоской великою полна,
 
 
 
Огонь разлуки щеки ей ожег, —
 
Покрыл румянец кожу нежных щек.
 
 
 
И лепесток — лицо ее: оно
 
Росой кровавых слез напоено.
 
 
 
И локон уподобился метле:
 
Смятенья пыль развеял по земле.
 
 
 
Смятение сурьмит ее глаза,
 
В них блещет молния, шумит гроза,
 
 
 
Печали черный дым клубится там,
 
Ресница каждая — убийца там!
 
 
 
Разумного сожжет ее краса,
 
Безумного убьет ее гроза.
 
 
 
Воистину красавица она:
 
Все гибнет, лишь появится она.
 
 
 
Ей пери позавидовать могли б!..
 
Ее Меджнун увидел — и погиб.
 
 
 
Такой издал он исступленный вздох,
 
Что небо задрожало, мир оглох!
 
 
 
Среди баранов он упал в пыли, —
 
Как будто на закланье повели.
 
 
 
Забывшись, он заплакал, и тогда
 
Бараны разбежались, кто куда, —
 
 
 
Друг друга забодали на бегу.
 
Лишь он один остался на лугу.
 
 
 
«Что это значит?» — думает Лейли.
 
«Кто это плачет?» — думает Лейли.
 
 
 
И видит: шкура на траве лежит.
 
И видит: в ней возлюбленный сокрыт.
 
 
 
Он в пепел превращен огнем любви.
 
Нет, лучше мускусом его зови!
 
 
 
Как мускус — черен, а в глазах — тоска,
 
Худое тело тоньше волоска.
 
 
 
И горестью раздавлена Лейли,
 
И разумом оставлена Лейли,
 
 
 
С Меджнуном рядом падает. О нет,
 
То падает на землю чистый свет!
 
 
 
Любовью гурия занемогла,
 
С Меджнуном рядом гурия легла…
 
 
 
Кто был в любви правдив и светел, тот
 
Возлюбленную любящей зовет.
 
 
 
Служанок робких охватил испуг:
 
С подругою соединился друг!
 
 
 
И побежали, быстрые, к Лейли,
 
И подняли ее, и унесли.
 
 
 
Шли пастбищем овец и кобылиц,
 
Придумывая сотни небылиц,
 
 
 
Чтоб успокоить родичей Лейли.
 
И вскоре скрылись девушки вдали…
 
 
 
Вот повесть, удивляющая мир:
 
Когда владыка племени Амир,
 
 
 
Вернувшись в дом, узнал о беглеце, —
 
Зажег он слезы на своем лице.
 
 
 
Он дал излиться пламенным слезам,
 
Пошел он, плача, по его следам,
 
 
 
И всех расспрашивал о сыне он,
 
Безумного нашел в пустыне он,
 
 
 
Нашел его, покрытого песком,
 
И на руках понес его бегом,
 
 
 
Достиг он стана, тяжело дыша:
 
Сто раз хотела вырваться душа.
 
 
 
Но вот Меджнуна ложе наконец!
 
Меджнун очнулся: перед ним отец.
 
 
 
Где был он? Память бедная глуха:
 
Баранов он забыл и пастуха…
 
 
 
В степях Аймана ты пасешь стада.  [16]
 
Твой пес — тебе я верен навсегда.
 
 
 
Я только твой рассказ передаю.
 
Возьми же руку слабую мою.