Роман лорда Байрона

 …животные, которых Декарт считал простыми автоматами… — «Если бы существовали такие машины, которые имели бы органы и внешний вид обезьяны или какого-нибудь другого неразумного животного, то у нас не было бы никакого средства узнать, что они не той же природы, как и эти животные» («Рассуждение о методе», ч. 5; пер. Г. Слюсарева).
 Джон Эллиотсон(1791–1868) — английский врач, френолог и месмерист.
 …в Незер-Стоуи Кольриджу виделись дворцы и красавицы, пока его не разбудил человек из Порлока. — Не вполне так. Согласно вступлению к поэме «Кубла Хан, или Видение во сне» (1797), Сэмюель Кольридж (1772–1834) уснул под действием опиума, как раз когда читал о дворце помянутого хана (более известного под именем Хубилай). Во сне ему явилась поэма, и «человек из Порлока» (выражение это стало в английском языке крылатым как синоним надоеды, являющегося не вовремя) прервал ее записывание; час спустя, когда гость удалился, Кольридж уже не помнил ни одной строки.
 Путешествие юного лорда Байрона в Албанию, описанное в «Паломничестве Чайлъд-Гаролъда»… — Байрон посетил Албанию в 1809 г.
 
 
Прекрасна ты, страна хребтов, пещер,
 
Страна людей, как скалы, непокорных  [81],
 
Где крест поник, унижен калугер  [82]
 
И полумесяц на дорогах горных
 
Горит над лаврами средь кипарисов черных.
 
 
 
.
 
Минуя Пинд, и воды Ахерузы,
 
И главный город, он туда идет,
 
Где Произвол надел на Вольность узы,
 
Где лютый вождь Албанию гнетет  [83],
 
Поработив запуганный народ.
 
Где лишь порой, неукротимо дики,
 
Отряды горцев с каменных высот
 
Свергаются, грозя дворцовой клике,
 
И только золото спасает честь владыки  [84].
 
 
 
.
 
Не портят вида разные строенья.
 
Янину скрыла ближних гор стена,
 
Лишь там и здесь убогие селенья,
 
Кой-где маячит хижина одна,
 
А вон поляна горная видна,
 
Пасутся козы, пастушок на круче.
 
Простых забот вся жизнь его полна:
 
Мечтает, спит, глядит, откуда тучи,
 
Или в пещере ждет, чтоб минул дождь ревучий.
 
 
 
.
 
Эпир прошли мы. Насмотревшись гор,
 
Любуешься долинами устало.
 
В такой нарядный, праздничный убор
 
Нигде весна земли не одевала.
 
Но даже здесь красот смиренных мало.
 
Вот шумно льется речка с крутизны,
 
Над нею лес колеблет опахала,
 
И тени пляшут в ней, раздроблены,
 
Иль тихо спят в лучах торжественной луны.
 
 
 
За Томерит зашло светило дня,
 
Лаос несется с бешеным напором  [85],
 
Ложится тьма, последний луч тесня,
 
И, берегом сходя по крутогорам,
 
Чайльд видит вдруг: подобно метеорам,
 
Сверкают минареты за стеной.
 
То Тепелена, людная, как форум,
 
И говор, шум прислуги крепостной,
 
И звон оружия доносит бриз ночной.
 
 
 
Минуя башню, где гарем священный,
 
Из-под массивной арки у ворот
 
Он видит дом владыки Тепелены
 
И перед ним толпящийся народ.
 
Тиран в безумной роскоши живет:
 
Снаружи крепость, а внутри палаты.
 
И во дворе — разноплеменный сброд:
 
Рабы и гости, евнухи, солдаты,
 
И даже, среди них, «сантоны» — те, кто святы.
 
 
 
Вдоль стен, по кругу, сотни три коней,
 
На каждом, под седлом, чепрак узорный.
 
На галереях множество людей,
 
И то ли вестовой или дозорный,
 
Какой-нибудь татарин в шапке черной
 
Вдруг на коня — и скачет из ворот.
 
Смешались турок, грек, албанец горный,
 
Приезжие с неведомых широт,
 
А барабан меж тем ночную зорю бьет.
 
 
 
Вот шкипетар, он в юбке, дикий взор,
 
Его ружье с насечкою богатой,
 
Чалма, на платье золотой узор.
 
Вот македонец — красный шарф трикраты
 
Вкруг пояса обмотан. Вот в косматой
 
Папахе, с тяжкой саблею, дели,
 
Грек, черный раб иль турок бородатый —
 
Он соплеменник самого Али.
 
Он не ответит вам. Он — власть, он — соль земли.
 
 
 
Те бродят, те полулежат, как гости,
 
Следя за пестрой сменою картин.
 
Там спорят, курят, там играют в кости.
 
Тут молится Ислама важный сын.
 
Албанец горд, идет, как властелин.
 
Ораторствует грек, видавший много.
 
Чу! С минарета кличет муэдзин.
 
Напоминая правоверным строго:
 
«Молитесь, Бог один! Нет Бога, кроме Бога!»
 
 
 
Как раз подходит рамазан, их пост.
 
День летний бесконечен, но терпенье!
 
Чуть смеркнется, с явленьем первых звезд,
 
Берет Веселье в руки управленье.
 
Еда — навалом, блюда — объеденье!
 
Кто с галереи в залу не уйдет?
 
Теперь из комнат крики, хохот, пенье,
 
Снуют рабы и слуги взад-вперед,
 
И каждый что-нибудь приносит иль берет.
 
 
 
Но женщин нет: пиры — мужское дело.
 
А ей — гарем, надзор за нею строг.
 
Пусть одному принадлежит всецело.
 
Для клетки создал мусульманку Бог!
 
Едва ступить ей можно за порог.
 
Ласкает муж, да год за годом дети,
 
И вот вам счастья женского залог!
 
Рожать, кормить — что лучше есть на свете?
 
А низменных страстей им незнакомы сети.
 
 
 
В обширной зале, где фонтан звенит,
 
Где стены белым мрамором покрыты,
 
Где все к усладам чувственным манит,
 
Живет Али, разбойник именитый.
 
Нет от его жестокости защиты.
 
Но старчески почтенные черты
 
Так дружелюбно-мягки, так открыты,
 
Полны такой сердечной доброты,
 
Что черных дел за ним не заподозришь ты.
 
 
 
Кому, когда седая борода
 
Мешала быть, как юноша, влюбленным?
 
Мы любим, невзирая на года,
 
Гафиз согласен в том с Анакреоном.
 
Но на лице, годами заклейменном,
 
Как тигра коготь, оставляет шрам
 
Преступность, равнодушная к законам,
 
Жестокость, равнодушная к слезам.
 
Кто занял трон убийц — убийством правит сам.
 
 
 
Однако странник здесь найдет покой,
 
Тут все ему в диковинку, все ново,
 
Он отдохнет охотно день-другой.
 
Но роскошь мусульманского алькова,
 
Блеск, мишура — все опостылет снова,
 
Все было б лучше, будь оно скромней.
 
И Мир бежит от зрелища такого,
 
И Наслажденье было бы полней
 
Без этой роскоши, без царственных затей.
 
 
 
В суровых добродетелях воспитан,
 
Албанец твердо свой закон блюдет.
 
Он горд и храбр, от пули не бежит он,
 
Без жалоб трудный выдержит поход.
 
Он — как гранит его родных высот.
 
Храня к отчизне преданность сыновью,
 
Своих друзей в беде не предает
 
И, движим честью, мщеньем иль любовью,
 
Берется за кинжал, чтоб смыть обиду кровью.
 
 
 
Среди албанцев прожил Чайльд немало.
 
Он видел их в триумфе бранных дней,
 
Видал и в час, когда он, жертва шквала,
 
Спасался от бушующих зыбей.
 
Душою черствый в час беды черствей,
 
Но их сердца для страждущих открыты —
 
Простые люди чтут своих гостей,
 
И лишь у вас, утонченные бритты,
 
Так часто не найдешь ни крова, ни защиты.
 
 
 («Чайльд-Гарольд», 
 
 2, XXXVIII, XL VII, LII, LIV–LXVI)