Роман лорда Байрона
Мне сообщили, что вы самисоставили предложение о раздельном жительстве; если так, я об этом сожалею; я усматриваю в нем стремление воздействовать на предполагаемые корыстные чувства того, кому предложение адресовано: «если вы расстанетесь с» и т. д. «вы тем самым получаете столько-то немедленнои еще столько-то после смерти тех-то и тех-то» — словно все дело в фунтах, шиллингах и пенсах! Ни слова о моем ребенке; жесткая, сухая юридическая бумага. О, Белл! Видеть, как вы душите и уничтожаете в себе всякое чувство, всякую привязанность, всякое сознание долга (ибо ваш первый долг — это долг жены и матери), — вот что гораздо горше всех возможных для меня последствий.
8 марта 1816 г., к Томасу Муру:
Вина — или даже беда — заключается не в моем «выборе» (если мне вообще следовало выбирать), потому что я считаю и повторяю, даже среди всей этой горькой муки, что вряд ли есть на свете существо лучше, добрее, милее и приятнее, чем леди Б. Я не мог и не могу ни в чем упрекнуть ее за все время, проведенное со мною. Если кто виноват, это я, и если я не могу искупить вину, то должен нести кару.
Ее семья это… — дела мои до сих пор крайне запутаны — здоровье сильно расстроено, а душа неспокойна, притом уже давно. Таковы причины (я не считаю их оправданиями), часто выводившие меня из себя и делавшие мой нрав несносным для окружающих. Некоторую роль, вероятно, сыграли и привычки к беспорядочной жизни, которые могли сложиться у меня вследствие ранней самостоятельности и блужданий по свету. Я думаю, однако, что если бы мне дали возможность исправиться и хоть сколько-нибудь сносную обстановку, все могло бы наладиться. Но дело, как видно, безнадежно — и сказать тут больше нечего. Сейчас — если не считать здоровья, которое улучшилось (как ни странно, любое волнение и борьба вызывают у меня подъем и временный прилив сил), на меня свалились все возможные неприятности, в том числе личные, денежные и т. д. и т. п.
Вероятно, я говорил вам об этом раньше, но на всякий случай повторяю. В несчастье меня пугают не лишения; моя гордость страдает от связанных с ним унижений. Однако не могу жаловаться на эту гордость, которая зато даст мне, я надеюсь, силы все перенести. Если сердце мое могло быть разбито, это случилось бы уже много лет назад, от более тяжких страданий.
18 марта 1816 г.
Что ж, прости — пускай навеки!Сколько хочешь ты мне мсти,Все равно мне голос некийПовторить велит: «Прости!»Если б только можно былоПред тобой открыть мне грудь,На которой так любилаСном беспечным ты заснуть, —Сном, нарушенным отныне, —Сердцем доказать бы могЯ тебе в твоей гордыне:Приговор твой слишком строг!Свет злорадствует недаром,Но хотя сегодня светВосхищен твоим ударом,Верь мне, чести в этом нет.У меня грехов немало.Не казни меня, постой!Обнимала ты, бывало,Той же самою рукой.Чувству свойственно меняться.Это длительный недуг,Но когда сердца сроднятся,Их нельзя разрознить вдруг.Сердце к сердцу льнет невольно.Это наша льется кровь.Ты пойми, — подумать больно! —Нет, не встретимся мы вновь!И над мертвыми доселеТак не плакало родство.Вместо нас теперь в постелиПробуждается вдовство.Истомимся в одиночку.Как научишь, наконец,Без меня ты нашу дочкуВыговаривать: «Отец»?С нашей девочкой играя,Вспомнишь ты мольбу мою.Я тебе желаю рая,Побывав с тобой в раю.В нашу дочку ты вглядишься,В ней найдешь мои черты,Задрожишь и убедишься,Что со мною сердцем ты.Пусть виновный, пусть порочный,Пусть безумный, — не секрет! —Я попутчик твой заочный.Без тебя надежды нет.Потрясен, сражен, подкошен,Самый гордый средь людей,Я поник, — тобою брошен,Брошен я душой моей.Все мои слова напрасны.Как-нибудь себя уйму.Только мысли неподвластныПовеленью моему.Что ж, простимся! Век мой прожит,Потому что все равноБольше смерти быть не может,Если сердце сожжено.Стихотворение это было опубликовано малым тиражом для друзей Байрона вместе с саркастическим «Очерком», обвинявшим гувернантку леди Байрон во всех смертных грехах — и в том, что она подговаривала свою воспитанницу оставить мужа. Вскоре торийская газета «Чемпион» перепечатала оба произведения, обвинив Байрона в лицемерии и актерстве.
…мне не довелось пережить ничего подобного… — Если верить Томасу Медвину, Байрон все-таки дважды стрелялся на дуэли.
Знаю только одно — что не вернусь. — Композитор Исаак Натан (ок. 1792–1864), автор музыки к «Еврейским мелодиям» Байрона, вспоминал:
«Я почти не покидал дома лорда Байрона на Пикадилли последние три дня перед тем, как он оставил Англию. Выразив сожаление по поводу его отъезда, я спросил, правда ли, будто он не собирается возвращаться. Лорд Байрон, пристально взглянув на меня, воскликнул: "Бог свидетель, у меня и в мыслях не было обрекать себя на ссылку! Откуда у вас эта идея?" Я ответил, что всего лишь повторяю распространившийся по Лондону слух. "Разумеется, я собираюсь вернуться, — продолжал он, — если только угрюмый тиран не вздумает подшутить надо мной"».
…«ветер попутный во Францию дул»— первая строка стихотворения Майкла Дрейтона (1563–1631) о битве при Азенкуре.
Сэмюель Роджерс(1763–1855) — английский поэт и, как сказано, банкир. Байрон полагал, что он «обладает отличным вкусом и способностью глубоко чувствовать искусство (и того и другого у него гораздо больше, чем у меня — потому что первого у меня совсем немного)» («Разрозненные мысли», № 115). В 1813 г. Байрон посвятил Роджерсу «Гяура», высоко оценил его стихи в «Английских бардах и шотландских обозревателях», а позднее — и в «Дон-Жуане». Заподозрив в 1818 г., что Роджерс распространяет порочащие его слухи, Байрон написал свирепую эпиграмму, однако же, когда Роджерс в 1821 г. приехал в Италию, Байрон встретил его по-дружески, и они провели вместе немало времени.