Роман лорда Байрона

 …адвоката из Темпля… — Мистер Бланд — барристер, т. е. имеет право выступать на любых судебных процессах, защищает клиентов словесно и предъявляет за своей подписью все документы, имеющие отношение к делу. Каждый барристер принадлежит к одной из четырех самоуправляемых адвокатских корпораций, так называемых «Судебных Иннов»: Линкольнс-Инн, Средний Темпль, Внутренний Темпль, Грейс-Инн. «Темпли» получили такое название, поскольку заняли помещения, некогда принадлежавшие тамплиерам.
 …как наш Спаситель сказал о субботе: Закон для человека, а не человек для Закона… — «И сказал им: суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2:27).
 Stupor Mundi— Чудо Света, прозвище императора Фридриха II (1194–1250).
 …вновь поверг мир в ступор, на сей раз проиграв сражения и отрекшись от престола… — В 1814 г. Байрон анонимно опубликовал «Оду к Наполеону Бонапарту», начинавшуюся так:
 
 
Все кончено! Вчера венчанный
 
Владыка, страх царей земных,
 
Ты нынче — облик безымянный!
 
Так низко пасть — и быть в живых!
 
Ты ль это, раздававший троны,
 
На смерть бросавший легионы?
 
Один лишь дух с высот таких
 
Был свергнут Божией десницей:
 
Тот — ложно названный Денницей!
 
 
Лишь в 1831 г. были напечатаны последние строфы оды:
 
 
Был день, был час: вселенной целой
 
Владели галлы, ими — ты.
 
О, если б в это время смело
 
Ты сам сошел бы с высоты!
 
Маренго ты б затмил сиянье!
 
Об этом дне воспоминанье
 
Все пристыдило б клеветы,
 
Вокруг тебя рассеяв тени,
 
Светя сквозь сумрак преступлений!
 
 
 
Но низкой жаждой самовластья
 
Твоя душа была полна.
 
Ты думал: на вершину счастья
 
Взнесут пустые имена!
 
Где ж пурпур твой, поблекший ныне?
 
Где мишура твоей гордыни:
 
Султаны, ленты, ордена?
 
Ребенок бедный! Жертва славы!
 
Скажи, где все твои забавы?
 
 
 
Но есть ли меж великих века,
 
На ком покоить можно взгляд,
 
Кто высит имя человека,
 
Пред кем клеветники молчат?
 
Да, есть! Он — первый, он — единый!
 
И зависть чтит твои седины,
 
Американский Цинциннат!
 
Позор для племени земного,
 
Что Вашингтона нет другого!
 
 
 (Пер. В. Брюсова) 
 
Те же мысли, но более резко — можно сказать, запанибрата — Байрон запечатлел и в дневнике (9 апреля 1814 г.).
Байрона после выхода «Оды» обвинили в лицемерии: прежде восхваляя Наполеона, он обрушился на него в миг поражения. В черновиках примечаний к «Дон-Жуану» был дан ответ клеветникам:
 
«Первыми строками, когда-либо написанными мною о Бонапарте, была "Ода к Наполеону" — после его отречения в 1814 г. Все, что я писал о нем, было написано уже после его падения; никогда я не превозносил его в пору его успехов. Я рассматривал его характер в различные периоды, в проявлениях его силы и слабости; его приверженцы обвиняли меня в несправедливости, а враги называли меня его сторонником — во многих изданиях, английских и иностранных».
 
После отречения императора Байрон готов был согласиться с Саути, считавшим Наполеона «заурядным злодеем», — но возвращение с Эльбы встретил восторженно:
 
 
Прямо с Эльбы в Лион!
 
Города забирая,
 
Подошел он, гуляя, к парижским стенам —
 
Перед дамами вежливо шляпу снимая
 
И давая по шапке врагам!
 
 
 (Пер. А. Арго) 
 
 
«Вы наверняка читали отчеты о том, как он явился прямо посреди королевской армии, и о том, какое немедленное действие возымели его очаровательные речи. И теперь если он не вздует союзников, "то, значит, деньги — сор"  [115]. Если он способен в одиночку прибрать к рукам всю Францию, то чёрта ли ему стоит пугнуть всех этих захватчиков — ему, со своей Императорской Гвардией, былой и новой, с этими прославленными мечниками? Нельзя не поражаться и не чувствовать себя подавленным его характером и деятельностью» (Муру, 17 марта 1815 г., пересылая это стихотворение).
 
 …старик Блюхер… — Байрон не скрывал своего презрения к прусскому фельдмаршалу Гебгарду Блюхеру (1742–1819):
 
«Я встречал Блюхера на лондонских приемах и не помню менее почтенного старца. Обладая голосом и ухватками сержанта-вербовщика, он притязал на лавры героя; прославлять его — все равно что прославлять победу камня, о который кто-то споткнулся» «Разрозненные мысли», № 111).
 
 …лорд Б., вероятно, вспоминал свою первую речь в палате лордов… —произнесенную 27 февраля 1812 г.
 
«Лорд Холланд и лорд Гренвилль, в особенности последний, как ты мог прочесть из газет, чрезвычайно высоко отозвались о моей речи, а лорд Элдон и лорд Харроуби в своих речах отвечали мне. С тех пор я выслушал в свой адрес, а также получил через вторые лица множество лестных похвал от самых разных людей, включая членов кабинета министров — да, министров! — а также оппозиционеров, из коих я упомяну одного сэра Ф. Бердетта. Он говорит, что это лучшая речь, произнесенная лордом с "незапамятных времен", — может, потому, что высказанные в ней чувства близки ему. Лорд X. сказал мне, что я побью их всех, если буду продолжать в том же духе; а лорд Г. заметил, что построение отдельных фраз напомнило ему Берка!!  [116]Немалая пища для тщеславия. Я произносил дерзкие фразы с видом невинной наглости, ругал всех и вся, очень рассердил лорда-канцлера и, если верить тому, что я слышу вокруг, этим экспериментом не нанес никакого ущерба своей репутации! Что касается манеры говорить — то говорил громко, гладко и, возможно, несколько театрально. В газетах ни самого себя, ни других узнать невозможно» (Фрэнсису Ходжсону, 5 марта 1812 г.).
 
 На его ньюстедском надгробии… начертаны строки Байрона… — Вот полный текст эпитафии:
 
Здесь погребены Останки того,
 
кто обладал Красотой без Тщеславия,
 
Силой без Наглости, Храбростью без Жестокости,
 
и всеми добродетелями Человека без его Пороков.
 
Эта похвала могла бы стать ничего не значащей Лестью,
 
будь она над Прахом человека,
 
но она — справедливая дань Памяти
 
БОЦМАНА, СОБАКИ,
 
родившейся в Ньюфаундленде в мае 1803
 
и скончавшейся в Ньюстеде ноября 18-го 1808.
 
 
 
Когда надменный Герцог или Граф
 
Вернется в Землю, Славы не стяжав,
 
Зовут ваятеля с его резцом
 
И ставят Памятник над мертвецом.
 
Конечно, надпись будет говорить
 
Не кем он был, — кем только мог бы быть.
 
А этот бедный Пес, вернейший друг,
 
Усерднейший из всех усердных слуг, —
 
Он как умел Хозяину служил,
 
Он только для него дышал и жил, —
 
И что ж? Забыты преданность и труд,
 
И даже Душу в нем не признают:
 
Его кумир, всесильный господин,
 
На небесах желает быть один.
 
О человек, слепой жилец времен!
 
Ты рабством или властью развращен,
 
Кто знал тебя, гнушается тобой,
 
Презренный прах с презренною судьбой!
 
Любовь твоя — разврат, а дружба — ложь,
 
Ты словом и улыбкой предаешь!
 
Твоя порода чванна и горда,
 
Но за нее краснеешь от стыда.
 
Ступай к богатым склепам — и не стой
 
Над этой урной, скромной и простой.
 
Она останки друга сторожит.
 
Один был друг — и тот в земле лежит.
 
 
 (Пер. Р. Усмановой и Игн. Ивановского)